katexizator

Преподобный Исаак Сирин

2009-11-15T01:41:32Z

О БОГЕ И ЧЕЛОВЕКЕ

Господь для уподобления нашего Отцу Небесному назначил нам милосердие, потому что творящих его приближает оно к Богу.

Кто желает исполнения воли Божией, тот небесных ангелов будет иметь путеводителями.

Есть три способа, которыми всякая разумная душа может приближаться к Богу: или горячностью веры, или страхом, или вразумлением Господним.

Человек, сомневающийся в том, что Бог — помощник в добром делании, боится даже тени своей, и во время достатка и обилия томится голодом, и при окружающей его тишине исполняется бури. А кто уповает на Бога, тот тверд сердцем, и всем людям явна досточестность его и пред всеми врагами его похвала его.

Телесным житием по Богу называются дела телесные, которые совершаются для очищения плоти добродетельной деятельностью посредством явных дел, которыми человек очищается от плотской нечистоты.

Очищение тела есть неприкосновенность к плотской скверне. Очищение души есть освобождение от тайных страстей, возникающих в уме. Очищение же ума совершается откровением тайн. Ибо очищается он от всего, что по своей принадлежности к плоти подлежит чувству.

Как душа по природе лучше тела, так и дело душевное лучше телесного. И как первоначально создание тела предшествовало вдохновению в него жизни, так и дела телесные предшествуют делу душевному.

Уныние — от парения ума, а парение ума — от праздности, пустого чтения и суетных бесед или от пресыщения чрева.

Если кто не прекословит помыслам, тайно вселяемым в нас врагом, но молитвою к Богу отсекает беседу с ними, то это служит признаком, что ум его обрел по благодати премудрость.

Царство ума есть распятие тела, и ум Богу не покоряется, если свобода не покорена разуму.

Сердечное дерзновение и пренебрежение опасностями бывают по одной из двух причин: или по жестокосердию, или по великой вере в Бога. За жестокосердием следует гордость, а за верою — смиренномудрие сердца. Человек не может стяжать надежды на Бога, если прежде в большой мере не исполнял волю Его. Ибо надежда на Бога и мужество сердца рождаются от свидетельства совести, и только при истинном свидетельстве ума нашего имеем мы упование на Бога.

Не проси совета у человека, который не ведет одинакового с тобою образа жизни, хотя он и очень мудр. Не всякий, подающий совет, достоин доверия, но только тот, кто прежде сам хорошо управил свободу свою и не боится осуждения и клеветы.

Как человек составлен из двух частей, то есть из души и тела, так и всё в нем требует двоякой заботы, сообразно с двойственностью его состава.

Христос Ипостасью Своею сделал обновление естества нашего, в Него облечены мы водою и Духом, и в неизреченном таинстве соединил Он нас с Собою и сделал членами тела Своего.

Кто отвращает лицо свое от скорбящего, для того омрачится день его. И кто пренебрегает просьбой страдающего, у того сыны в слепоте ощупью будут искать пути в дом его.

Зло есть недуг души, а прелесть — гибель истины.

Созерцание есть ощущение Божественных тайн, скрытых в вещах и в их причинах.

Страдания, в нынешнем веке переносимые за истину, не идут в сравнение с утешением, которое уготовано страдающим за доброе.

Не думай, что только приобретение золота и серебра — это любостяжательность (корыстолюбие), но и всё, что бы то ни было, к чему привязана воля твоя.

Если угодно подавать нищим, то подавай из собственного. А если вознамеришься жертвовать чужое, то знай: это — самый скверный сорняк пред Богом.

Приобрети чистоту в делах своих, чтобы озарялась душа твоя в молитве и памятованием о смерти зажигалась радость в уме твоем.

Не связывай свободы своей тем, что служит к наслаждению, чтобы не сделаться тебе рабом рабов.

Лучше тебе помириться с душою своею в единомыслии тройственного в тебе состава, то есть тела, души и духа, нежели пытаться учить и умиротворять разномыслящих.

Полезнее для тебя позаботиться о том, чтобы воскресить от страстей мертвость души твоей движением помыслов твоих к Божественному, нежели воскрешать умерших.

Плотолюбцам и чревоугодникам входить в исследование предметов духовных так же неприлично, как и блуднице разглагольствовать о целомудрии.

Огонь не возгорается в сырых дровах, и Божественная горячность не возжигается в сердце, любящем покой.

Блудница не пребывает в любви к одному, и душа, привязанная ко многим вещам, не пребывает в Божественных учениях.

Когда хочешь положить начало доброму деланию, приготовься сперва к искушениям, которые тебя постигнут, и не сомневайся в истине.

Кто прегрешения свои почитает малыми, тот впадает в худшее прежнего и понесет большее наказание.

Сей милостыню на смирении, и пожнешь милость на суде.

Без тишины помыслов ум не подвигнется в сокровенные таинства.

Без упования по вере душа не может смело противостоять искушениям.

Прежде нежели найдет на тебя скорбь, молись Богу — и во время горести найдешь Его, и услышит тебя.

Сближайся с праведными, и чрез них приблизишься к Богу. Общайся с имеющими смирение, и научишься их нравам.

Люби грешников, но ненавидь дела их и не пренебрегай грешными за недостатки их, чтобы самому тебе не впасть в искушение, в котором пребывают они.

Не укоряй требующих молитвы твоей и не лишай их добрых слов утешения, чтобы не погибли они и с тебя не был взыскан ответ за души их.

Никого не раздражай и никого не ненавидь ни за веру, ни за худые дела его, но берегись кого-либо и в чем-либо укорять или обличать, потому что есть у нас нелицеприятный Судия на небесах.

Если же хочешь обратить кого к истине, то скорби о нем и со слезами и с любовью скажи ему слово или два, а не воспаляйся на него гневом, и да не увидит в тебе признака вражды. Ибо любовь не умеет гневаться и раздражаться или укорять кого-то со страстью.

Тот милостив, кто в мысли своей не отличает одного человека от другого, но милует всех.

Если истинно ты милосерден, то, когда неправедно отнято у тебя твое, не скорби внутренне и не рассказывай об ущербе посторонним.

Пока человек служит Господу чем-либо чувственным, дотоле образы сего чувственного отпечатлеваются в помышлениях его и Божественное представляет он в образах телесных. Когда же получит он ощущение внутреннего, тогда по мере ощущения его и ум постепенно будет возвышаться над образами вещей.

Если не имеешь дел, не говори о добродетелях.

Более всякой молитвы и жертвы драгоценны пред Господом скорби за Него и ради Него.

Вино согревает тело, а слово Божие — ум.

С мужеством начинай всякое доброе дело, а не с двоедушием приступай к таким делам; не колеблись сердцем твоим в уповании на Бога, чтобы труд твой не стал бесполезен.

Никто не может ощутить немощь свою, если не будет попущено на него хоть малого искушения тем, что утомляет или тело, или душу. Тогда, сравнив свою немощь с Божиею помощью, тотчас познает ее величие. Но кто познал, что имеет нужду в Божией помощи, тот совершает много молитв. И в какой мере умножает их, в такой смиряется сердце. Ибо всякий молящийся и просящий не может не смириться. Сердца же сокрушенного и смиренного Ты не презришь, Боже (Пс. 50, 19). Поэтому сердце, пока не смирится, не может перестать рассеиваться; смирение же собирает его воедино.

Где есть попечения о делах, не умножай попечений своих — и не будешь рассеянным в уме своем или в молитве своей.

Самооправдание — не христианского жития дело; об этом нет и намека в учении Христовом. Радуйся с радующимися и плачь с плачущими, ибо это — признак чистоты. С больными болезнуй, с грешными проливай слезы, с кающимися радуйся. Будь дружен со всеми людьми, а мыслью своею пребывай один. Принимай участие в страданиях всякого, а телом своим будь далеко от всех.

Если не можешь держать в благоустройстве свои помыслы, то хотя бы чувства свои сделай благоустроенными.

Если ты не миротворец, то не будь хотя бы любителем мятежа.

Не можешь стать рачительным — по крайней мере, в образе мыслей своих будь не как ленивый.

Если ты не в состоянии заградить уста клевещущему на друга своего, то, по крайней мере, остерегись от общения с ним.

Смирение собирает душу в безмолвие, и сосредоточивается она в себе самой.

Бесстрастие не в том состоит, чтобы не ощущать страстей, но в том, чтобы не принимать их в себя. Вследствие многих и различных добродетелей, явных и сокровенных, приобретенных святыми, страсти изнемогли в них и не легко могут восстать на душу, и ум не имеет нужды непрестанно быть в отношении к ним внимательным, потому что во всякое время исполнен мыслями своими вследствие размышления и беседы о наилучших образах, которые сознательно возбуждаются в разуме. И как только начинают возбуждаться страсти, ум внезапно уходит от сближения с ними каким-то уразумением, возникшим в уме, и страсти остаются в нем бездейственными.

Добрая мысль не западает в сердце, если она не от Божественной благодати; лукавый помысел не приближается к душе, разве только для искушения и испытания.

Воскресением души нужно называть исшествие из ветхости, именно чтобы произошел новый человек, в котором нет ничего от ветхого человека, по сказанному: И дам вам сердце новое, и дух новый дам вам (Иез. 36, 26). Ибо тогда запечатлевается в нас Христос Духом премудрости и откровения познания Его.

Со святыми всегда бывает Промысел Божий, охраняющий и укрепляющий их. Им побеждает всякий человек, если бывает в подвиге и в страданиях мученических, и в прочих бедствиях, постигающих за Бога и ради Него претерпеваемых.

Сколько многочисленны и различны дары Божии роду человеческому, столько же бывает различия в приемлемых дарах и соответственно степени приемлющих эти дары.

Бывают меньшие и большие дары Божии; хотя все они высоки и чудны, но один превосходит другой славою и честью, и степень степени выше.

Если кто хочет, чтобы вселился в нем Господь, то принуждает он тело свое служить Господу, работает в заповедях Духа, написанных у апостола, и хранит душу свою от дел плотских, описанных апостолом (см. Гал. 5, 19).

Непрестанное изучение Писания — свет для души, потому что оно указывает душе полезные напоминания о том, чтобы остерегаться страстей и пребывать в любви к Богу чистотою молитвы, и также начертывает пред нами мирный путь по следам святых.

Сердце милующее — возгорение сердца у человека о всем творении, о человеках, о птицах, о животных и о всякой твари.

Нет человека, который бы с переменою обстоятельств не ощутил в уме своем перемены в отношении к предстоящему делу.

Если желание, как говорят, есть порождение чувств, то пусть умолкнут, наконец, утверждающие о себе, что и при развлечении сохраняют они мир ума.

Целомудрен не тот, кто в труде, во время борьбы и подвига говорит о себе, что прекращаются тогда в нем срамные помыслы, но кто истинностью сердца своего уцеломудривает созерцание ума своего.

Во всём, что встретится тебе в Писаниях, доискивайся цели слова, чтобы проникнуть тебе в глубину мысли святых и с большою точностью уразуметь ее.

Всякую вещь красит мера. Без меры обращается во вред и почитаемое прекрасным.

Слово от деятельности — сокровищница надежды; а мудрость, не оправданная деятельностью, — залог стыда.

Всякому человеку, который живет нечисто, желанна эта жизнь временная.

Ко всякому доброму делу, совершаемому в тебе сознательно или бессознательно, посредниками для тебя были крещение и вера, посредством которых призван ты Господом нашим Иисусом Христом на дела Его благие.

Умирись сам с собою, и умирятся с тобою небо и земля.

Потрудись войти во внутреннюю свою клеть — и узришь клеть небесную, потому что та и другая — одно и то же, и, входя в одну, видишь обе.

Естественное состояние души есть ведение Божиих тварей, чувственных и мысленных. Сверхъестественное состояние есть возбуждение к созерцанию пресущественного Божества. Противоестественное же состояние есть движение души в людях, мятущихся страстями.

Чистота ума — просветление Божественным в результате деятельного упражнения в добродетелях.

Движение помыслов в человеке бывает от четырех причин: во-первых, от естественной плотской похоти; во-вторых, от чувственного представления мирских предметов, о которых человек слышит и которые видит; в-третьих, от приобретенных понятий и от душевной склонности, какие человек имеет в уме; в-четвертых, от приражения бесов, которые воюют с нами, вовлекая во все страсти, по сказанным прежде причинам. Поэтому человек даже до смерти, пока он в жизни этой плоти, не может не иметь помыслов и брани.

Иное есть чистота ума, а иное — чистота сердца. Ибо ум есть одно из душевных чувств, а сердце заключает в себе и держит в своей власти внутренние чувства.

Закрой глаза свои на житейские приятности, да сподобит тебя Бог, чтобы мир Его царствовал в сердце твоем.

Воздерживайся от того, что видят очи твои, да сподобишься духовной радости.

Если любишь чистоту, при которой может быть видим Господь, то ни на кого не клевещи и не слушай того, кто клевещет на брата своего.

Наблюдающий за языком своим вовек не будет им окраден. Уста молчаливые истолковывают тайны Божии, а скорый на слова удаляется от Создателя своего.

Кто последует любящему Бога, тот обогатится тайнами Божиими, а кто последует неправедному и горделивому, тот удалится от Бога и возненавиден будет друзьями своими.

Простой хлеб на трапезе непорочного очищает душу вкушающего от всякой страсти.

Храни себя от многословия, ибо оно погашает в сердце мысленные движения, бывающие от Бога.

Кто прежде времени начинает дело, которое сверх его меры, тот ничего не приобретает, а усугубляет только себе вред.

Души, когда достигают чистоты, видят не телесно, но духовно, потому что телесное зрение совершается открыто и видит, что перед глазами, отдаленное же требует иного видения.

Когда ум совлечется ветхого человека и облечется в человека нового, благодатного, тогда узрит чистоту свою, подобную небесному цвету, которую старейшины сынов Израилевых наименовали местом Божиим, когда Бог явился им на горе (см. Исх. 24, 10).

Не давай, человек, свободы какому-либо из чувств своих, чтобы не дойти до невозможности снова возвратиться к свободе.

Не питай ненависти к грешнику, потому что все мы повинны; и если восстаешь на него ради Бога, то плачь о нем. И почему ты ненавидишь его? Ненавидь грехи его и молись о нем самом, чтобы уподобиться Христу, Который не имел негодования на грешников, но молился о них.

Пути премудрости нет конца; она шествует выше и выше, пока не соединит последователя своего с Богом. То и составляет ее признак, что постижение ее беспредельно, потому что Премудрость есть Сам Бог.

Тот разумен, кто действительно уразумел, что есть предел сей жизни. Он может положить предел и своим прегрешениям.

Крест есть воля, готовая на всякую скорбь. И Господь, когда хотел научить, почему это так, сказал: «Кто хочет жить в мире сем, тот погубит себя для жизни истинной; а кто погубит себя здесь ради Меня, тот обрящет себя там» (см. Мф. 10, 39), то есть обретет себя шествующий путем крестным и на нем утвердивший стопы свои.

Если в уме своем человек потеряет душу свою ради Господа, из любви ко Господу, тот неукоризненным и невредимым сохранится в жизнь вечную.

Тело не соглашается жить без удовлетворения нужд его, пока окружено тем, что служит к наслаждению и расслаблению, и ум не может удержать его от этого, пока тело не будет устранено от всего производящего расслабление.

Благодати предшествует смирение, а наказанию предшествует самомнение. Гордящемуся попускается впадать в хулу, и превозносящемуся добротою дел попускается впадать в блуд, а превозносящемуся своею мудростью попускается впадать в темные сети неведения.

Человек, далекий от всякого памятования о Боге, носит в сердце своем тревожимую лукавой памятью мысль против ближнего. Кто при памятовании о Боге чтит всякого человека, тот по мановению Божию втайне обретает себе помощь у всякого человека.

Кто защищает обиженного, тот поборником себе обретает Бога. Кто руку свою простирает на помощь ближнему своему, тот в помощь себе приемлет Божию силу.

Кто обвиняет брата своего в пороке его, тот обвинителя себе обретает в Боге.

Кто исправляет брата своего тайно, тот исцеляет собственный свой порок; а кто обвиняет кого-либо перед собранием, тот увеличивает болезненность собственных своих язв.

Кто втайне врачует брата своего, тот явною делает силу любви своей; а кто срамит его перед глазами друзей его, тот показывает в себе силу зависти.

Друг, обличающий тайно, — мудрый врач, а врачующий перед глазами многих в действительности есть ругатель.

Признак сострадательности — прощение всякого долга, а признак злого нрава — препирательство с согрешившим.

Кто делает вразумление с целью сделать здравым, тот вразумляет с любовью; а кто домогается мщения, в том нет любви.

К словам таинств, заключенным в Божественном Писании, не приступай без молитвы и прошения помощи у Бога.

Омрачение души происходит от беспорядочности в жизни.

Мера и определенные правила жизни просвещают ум и отгоняют смущение. Смущение же ума от беспорядочности производит в душе омрачение, а омрачением производится смятение.

Кто возбраняет устам своим клеветать, тот хранит сердце свое от страстей. А кто хранит сердце свое от страстей, тот ежечасно зрит Господа.

У кого помышление всегда о Боге, тот прогоняет от себя демонов и искореняет семя их злобы.

Кто ежечасно наблюдает за своею душою, у того сердце возвеселяется откровениями.

Кто зрение ума своего сосредоточивает внутри себя самого, тот зрит в себе зарю Духа.

Кто возгнушался всяким парением ума, тот зрит Владыку своего внутри сердца своего.

Когда душа упоена радостью надежды своей и весельем Божиим, тогда тело не чувствует скорбей, хотя и немощно, ибо несет сугубую тяготу — и не изнемогает, но наслаждается и содействует наслаждению души, хотя и немощно. Так бывает, когда душа входит в радость Духа.

Если сохранишь язык свой, то от Бога дастся тебе, брат, благодать сердечного умиления, чтобы при помощи ее увидеть тебе душу свою и ею войти в радость Духа. Если же преодолеет тебя язык твой, то поверь мне в том, что скажу тебе: ты никак не сможешь избавиться от омрачения. Если нечисто у тебя сердце, пусть чисты будут хотя уста.

Когда пожелаешь наставить кого-нибудь на добро, упокой его сперва телесно и почти его словом любви. Ибо ничто не преклоняет так человека на стыд и не заставляет бросить порок свой и перемениться на лучшее, как телесные блага и честь, какую видит от тебя.

Человек ревнивый никогда не достигает мира ума, а чуждый мира душевного — чужд и радости.

Тебе кажется, что ты, человек, обнаруживаешь ревность свою против чужих недугов, а в действительности свою душу лишил здравия. Если же желаешь врачевать немощных, то знай, что больные более нуждаются в заботе о них, нежели в порицании.

Кто скорбит сердцем, а чувствам своим дает свободу, тот подобен больному, который страждет телесно, а уста имеет отверстыми для всякой вредной ему снеди.

Милосердие и правосудие в одной душе — то же, что человек, который в одном доме поклоняется Богу и идолам. Милосердие противоположно правосудию. Правосудие есть уравнивание точной меры, потому что каждому дает, чего он достоин, и при воздаянии не допускает склонения на одну сторону или лицеприятия. А милосердие есть печаль, возбуждаемая благодатью, и ко всем сострадательно преклоняется: кто достоин зла, тому не воздает злом, и кто достоин добра, того преисполняет с избытком.

Праведник немудрый — светильник при свете солнца.

Молитва злопамятного — сеяние на камне.

Немилостивый подвижник — бесплодное дерево.

Обличение из зависти — ядовитая стрела.

Похвала льстеца — скрытая сеть.

Глупый советник — слепой страж.

Пребывание с неразумными — ранение сердца.

Беседа с разумными — сладкий источник.

Мудрый советник — стена упования.

Глупый и неразумный друг — хранилище вреда.

http://www.wco.ru/biblio/books/isaaks2/H03-T.htm

Божественная Литургия с пояснениями диакона Андрея Кураева

2009-11-05T14:08:09Z

С сайта ТВСПАС:
http://www.tvspas.ru/video/detail.php?ID=9884

Просмотреть:
http://www.tvspas.ru/video/detail.php?ID=9884

Скачать часть 1
http://www.tvspas.ru/arc/tvspas/Video/%c6%e8%e7%ed%fc%20%d6%e5%f0%ea%e2%e8/%c1%ee%e6%e5%f1%f2%e2%e5%ed%ed%e0%ff%20%cb%e8%f2%f3%f0%e3%e8%ff%20%f1%20%ef%ee%ff%f1%ed%e5%ed%e8%ff%ec%e8%20%e4%e8%e0%ea%ee%ed%e0%20%c0%ed%e4%f0%e5%ff%20%ca%f3%f0%e0%e5%e2%e0,%20%f7.1.avi

Скачать часть 2
http://www.tvspas.ru/arc/tvspas/Video/%c6%e8%e7%ed%fc%20%d6%e5%f0%ea%e2%e8/%c1%ee%e6%e5%f1%f2%e2%e5%ed%ed%e0%ff%20%cb%e8%f2%f3%f0%e3%e8%ff%20%f1%20%ef%ee%ff%f1%ed%e5%ed%e8%ff%ec%e8%20%e4%e8%e0%ea%ee%ed%e0%20%c0%ed%e4%f0%e5%ff%20%ca%f3%f0%e0%e5%e2%e0,%20%f7.2.avi

Cловарь. О грехе.

2009-10-15T10:56:11Z

Одно из самых сложных слов для современного человека – это слово "грех". Огромное количество рассуждений и доводов спотыкаются о неправильное понимание этого простого слова.

Это не удивительно. Грех – это одно из элементарных понятий, на котором строятся уже другие, более сложные. А если нет понимания основ, то и более сложные вещи понять невозможно. Тут дело в том, что само понятие используется для объяснения множества других, и в каждом случае подчеркивается одна, или другая сторона этого понятия. Постепенно другие забываются, или отбрасываются, хотя этого как раз делать не нужно. Я насчитал три понимания понятия "грех". Из них каждое имеет в нашей культуре смысл и может применяться в некоторой области. Только не нужно забывать об остальных двух. Первое, самое основное, изначальное понимание этого слова – ошибка, огрех, погрешность. То же значение имеют в греческом языке слова αμαρτία – амартиа, и еврейское слово "хет", которые означает промах мимо цели и переводятся как раз словом "грех". Какой смысл можно извлечь из этого – основного – понимания? Первое, что приходит в голову: ошибку можно исправить. Попасть в цель можно, попробовав выстрелить ещё раз. Мы, собственно, и стреляем не ради того, чтобы исправить допущенный промах, а скорее ради того, чтобы попасть в цель. Наша жизнь имеет смысл и цель, а грех мешает нам её достигнуть, "попасть". Если человек выбирает неверную цель, можно сказать, что он совершает грех гордыни. Если человек отказывается стрелять, можно сказать, что он совершает грех отчаяния. Это этого понимания вытекает ещё одна важная вещь: ошибка влечет за собой последствия. Я могу ошибиться сознательно, или же нет, я могу представлять себе последствия промаха, или нет, но какие-то последствия своими поступками я все равно вызову. Некоторые промахи может исправить сам человек. Некоторые он не может исправить без Бога. И здесь не всегда имеют смысл вопросы "за что?" и "почему?", потому что он как минимум подразумевают, что мы знаем и можем понять, как все устроено в мире, а это вовсе не так. Мы знаем лишь очень немного. Что-то мы, возможно, узнаем в будущем, что-то нет, а чего-то человеку вообще нельзя узнать в этой жизни. Однако, что-то мы все таки знаем. И поэтому вопросы "за что?", "почему?", "зачем?" все-таки имеют смысл, пусть мы и можем ошибаться с правильными ответами. Наверное, чтобы ответить на эти вопросы и были разработаны и другие понимания греха. Второе понимание, которое можно назвать юридическим, рассматривает грех, как преступление. Это понимание во многих случаях действительно имеет смысл. Если человек сотворен, как нравственное существо, то поступок, идущий против нравственности, можно назвать преступлением. Это понимание сильнее всего разработано на Западе и является очень распространенных среди католиков, и, как следствие, среди протестантов и вообще во всей западной цивилизации, к которой мы тоже принадлежим. Это понимание подразумевает личную вину и личную ответственность каждого человека за совершенный им грех. Но оно также подразумевает и милосердие, и прощение и благодарность прощенного, без которого христианин не мыслит своих отношений с Богом. Господь в Евангелиях использует это понимание в притчах и в молитве "Отче наш" мы обращаемся к Богу с просьбой: "прости нам долги наши, как мы прощаем должникам нашим". Но у этого – самого распространенного – понимания, есть и некоторые недостатки. Точнее, это недостатки не столько понимания, сколько современного человека – нас с вами. На очень трудно, почти невозможно понять, слова старшего брата Алеши Карамазова – Маркела – "воистину всякий пред всеми за всех и за все виноват" и старца Зосимы: "…знайте, милые, что каждый единый из нас виновен за всех и за вся на земле несомненно, не только по общей мировой вине, а единолично каждый за всех людей и за всякого человека на сей земле". Мы, как современные люди, всегда загораемся справедливым возмущением: "Почему я виноват за других?", "Почему я виноват, если я сделал что-то, не зная, что так нельзя?", или иногда "Почему я должен быть наказан за то, что я не люблю Бога?" Все верно. По современным понятиям человек не несет ответственности за совершенное другими, за совершенное по незнанию (когда он не знает, что совершаемое плохо). И тем более не несет вообще никакой ответственности за то, что кого-то не любит, хотя, если вдуматься, это достаточно страшно звучит: я могу не любить кого угодно, и так и должно быть. Некоторым удается прорваться к этому пониманию, но это всегда итог или удивительного озарения, или долгой работы над собственной душой. И того, и другого мы не можем ни ожидать, ни требовать от людей. Но в этом случае нам может помочь третье понимание. Третье понимание греха, которое называют органическим, рассматривает грех, не как вину, а как болезнь. С этой точки зрения удобнее всего рассматривать первородный грех. Человеческая природа здесь представляется не столько виновной в древнем преступлении, сколько поврежденной последствиями греха первого человека, зараженной грехом. А освобождение рассматривается, как исцеление: "пришел еси во врачебницу, да не неисцелен отыдеши" (чин исповеди). Это понимание было в древности распространено на христианском востоке, а теперь применяется почти исключительно в Православной Церкви и очень мало или вообще не применяется у католиков и протестантов. Его противники считают, что раз грех – результат свободного выбора, то и относиться к грешнику, как к пассивной, не активной стороне нельзя. Известный апологет XX века английский писатель Честертон писал: "Беда в том, что грех, в отличие от болезни, - плод свободного выбора. Если вы хотите лечить от распутства, словно от астмы, найдете сперва астматика, который любит астму, как распутник любит свой грех". Современный мир легко нашел таких больных, сейчас их десятки тысяч. Люди, страдающие алкогольной или наркотической зависимостью сейчас признаны именно больными, хотя страсть к алкоголю и другим наркотикам не перестала быть от этого менее грешной. Люди, страдающие психическими расстройствами, тоже искажены грехом. На самом деле любая страсть захватывает человека и подчиняет его себе, как болезнь или безумие. Как говорил Василий Великий: "навык, укрепившись долгим временем, часто получает силу естества". На самом деле, органическое понимание греха не противоречит юридическому, а может действовать только в согласии с ним (как и наоборот). Совершенный грех – результат свободного выбора человека. Но совершенный же грех портит и искажает человека, все более располагая его к себе. И чтобы избавиться от греха человек должен не только активно с ним бороться – это обязательно, – но и, не сопротивляясь, – то есть в каком-то смысле "пассивно" – принимать помощь Божию в этом деле.

ОБИДА, или Кому и зачем нужно прощение

2009-09-29T10:41:44Z

Обидеть человека легко. Чтобы постичь эту горькую истину, совсем не обязательно быть психологом или философом. Печальный опыт переживания нанесенной обиды имеется у всех людей без исключения, и каждому известно, как сильно может ранить душу одно-единственное недоброе слово. Обиды преследуют человека с самого раннего детства. В песочнице совсем еще маленький карапуз доводит до слез другого малыша, отнимая у него игрушку или ломая построенный им песочный домик. Очередное поколение школьников с радостным смехом мучает обидными кличками своих одноклассников, страдающих избыточным весом, слабым зрением или другими физическими дефектами. Ну а про то, как страшно, изощренно и безжалостно умеют обижать друг друга взрослые люди, и говорить лишний раз не хочется. И если тонко организованный, ранимый человек не может дать отпор оскорблению, предательству или подлости, то последним аргументом в пользу собственной правоты для него становится чувство обиды.
Так почему же христианство покушается на этот последний оплот человеческого достоинства, почему оно призывает добровольно отказаться от неотъемлемого права — не прощать боли и слез тому, кто безжалостно ворвался в твою жизнь и опалил твое сердце? Что за парадоксальный призыв звучит в Евангелии: …любите врагов ваших, благотворите ненавидящим вас, благословляйте проклинающих вас и молитесь за обижающих вас (Лк 6:27-28)? Наверное, это самая непонятная заповедь Христа. В самом деле: ну зачем любить тех, кто тебя ненавидит, обижает и гонит? Уж им-то, наверное, меньше всего на свете нужны наши любовь и прощение. Так для чего тогда принуждать себя к такому тяжелому и неблагодарному делу?
Почему нельзя мстить своим обидчикам, еще более-менее понятно: ведь если отвечать злом на зло, то вряд ли этого самого зла в мире станет меньше. С заслуженными обидами тоже все ясно, поскольку здесь действует простой и всем понятный принцип: заработал — получи и не жалуйся. А вот что делать, когда тебя обидели безо всякого повода, если наплевали в душу, растоптали и унизили просто потому, что так захотелось обидчикам? Неужели тоже — простить?

Когда хватаются за молоток

Один из лучших рассказов Василия Шукшина (который так и называется — «Обида») начинается с банальной и, увы, обыденной ситуации: человеку нахамили. Он пришел с маленькой дочкой в магазин купить молока, а продавщица по ошибке приняла его за хулигана, который накануне устроил здесь пьяный дебош. И сколько ни оправдывался бедный Сашка Ермолаев, сколько ни объяснял людям вокруг, что он ни в чем не виноват, — все было напрасно. На глазах у дочери его опозорили, обругали последними словами невесть за что. Кончается рассказ страшной картиной: Сашка бежит домой за молотком, чтобы проломить голову одному из своих обидчиков. И лишь счастливая случайность мешает ему совершить убийство.
Это, конечно, всего лишь художественное произведение. Но в нем Шукшин сумел удивительно точно показать странную особенность человеческой души — остро и очень болезненно реагировать на несправедливые обвинения. В самом деле, ну что за беда, если про тебя говорят гадости, к которым ты не имеешь никакого отношения! Ведь совесть твоя чиста и, казалось бы, тут впору просто рассмеяться и пожалеть людей, которые так глубоко заблуждаются на твой счет.
Но не тут-то было… Стоит кому-либо плохо отозваться о нас — и сразу же в душе поднимается волна неприязни к этому человеку. А уж если обидчик будет упорствовать в своих нелепых обвинениях, эта неприязнь может перерасти в настоящую ненависть, застилающую глаза, отвергающую здравый смысл и требующую лишь одного — отплатить обидчику во что бы то ни стало. В таком состоянии и впрямь недолго схватиться за молоток...
Что же это за страшная сила, способная толкнуть честного и добропорядочного человека на преступление лишь потому, что кто-то наговорил ему разного вздора?
На языке христианской аскетики такая сила называется страстью, но, конечно же, не в том смысле, который вкладывают в это слово авторы лирических стихов и любовных романов. В христианском понимании страсть — это некое свойство человеческой природы, которое изначально было добрым и полезным, но впоследствии оказалось изуродовано грехом до неузнаваемости и превратилось в опасную болезнь. В святоотеческой литературе говорится о восьми основных греховных страстях, в той или иной мере присущих каждому человеку: чревоугодие, блуд, сребролюбие, гнев, печаль, уныние, тщеславие, гордость. Все эти страсти-болезни до поры прячутся в нас, оставаясь незамеченными, хотя на самом деле могут исподволь определять весь строй нашей жизни. Но стоит окружающим хотя бы чуть-чуть коснуться этих болячек, как они тут же дают о себе знать самым непосредственным образом.
Собственно, именно это и случилось с героем шукшинского рассказа. Ведь Сашка Ермолаев и в самом деле был абсолютно не виноват в техбезобразиях, которые ему приписала продавщица. Но несправедливое обвинение больно ударило по его тщеславию и гордости, а те, в свою очередь, возбудили гнев. В результате симпатичный и добрый человек едва-едва не стал убийцей.
Бестолковая продавщица и равнодушные покупатели, поддержавшие ее нападки на невиновного, безусловно, были не правы. И обижать людей, конечно же, нельзя, об этом даже говорить излишне. Но вот воспринимать нанесенную обиду можно все-таки очень и очень по-разному. Можно схватиться за молоток. А можно заглянуть в свое сердце и ужаснуться той мути, которую в нем подняла несправедливая обида. Именно в такой ситуации легче всего увидеть свое духовно болезненное состояние, понять, как глубоко страсть пустила в тебе свои корни. И тогда обидчики становятся пускай и невольными, но все же — благодетелями, которые открывают человеку его духовные недуги своими неосторожными или даже злыми словами и поступками.
Вот как говорил об этом святой праведный Иоанн Кронштадтский: «…не раздражайся насмешками и не питай ненависти к ненавидящим и злословящим, а полюби их, как твоих врачей, которых послал тебе Бог для того, чтобы вразумить тебя и научить смирению, и помолись о них Богу... Говори: они не меня злословят, а мою страсть, не меня бьют, а вот эту змейку, которая гнездится в моем сердце и сказывается больно в нем при нанесении злословия. Утешаюсь мыслию, что, быть может, добрые люди выбьют ее оттуда своими колкостями, и не будет тогда болеть оно».

От уголька до пожара

Очень часто люди обижаются на, казалось бы, совершенно безобидные вещи. Достаточно бывает не то что слова — одного лишь взгляда, жеста или интонации, чтобы человек увидел в них нечто оскорбительное для себя. Странное дело: ведь никто же и не думал никого обижать, а обида снова — тут как тут, скребет сердце когтистой лапой и не дает жить спокойно.
Парадокс здесь заключается в том, что любая непрощенная обида всегда является «произведением» самого обиженного человека и вовсе не зависит от чьих-либо посторонних усилий или от их отсутствия. На это прямо указывает даже грамматическое строение слова обиделся. Ведь в данном случае «ся» — это ни что иное, как вышедшая ныне из употребления славянская огласовка местоимения — «себя». Таким образом, обиделся означает обидел себя, то есть дал волю мыслям, разжигающим в душе сладкую смесь сознания собственной униженности и чувства нравственного превосходства над обидчиком. И хотя люди не любят признаваться в таких вещах даже самим себе, но каждому еще с детства известно, как приятно бывает ощутить себя обиженным. Есть в этом какое-то нездоровое наслаждение, пристрастившись к которому начинаешь искать обиду даже там, где ее и в помине не было.
Ф. М. Достоевский в «Братьях Карамазовых» пишет: «Ведь обидеться иногда очень приятно, не так ли? И ведь знает человек, что никто не обидел его, а что он сам себе обиду навыдумал и налгал для красы, сам преувеличил, чтобы картину создать, к слову привязался и из горошинки сделал гору, — знает сам это, а все-таки самый первый обижается, обижается до приятности, до ощущения большего удовольствия, а тем самым доходит и до вражды истинной...»
В этой всем знакомой болезненной «приятности» обиды можно найти ответ на вопрос: почему в христианстве непрощенная обида определяется как тяжкий грех. Если говорить совсем кратко, словом грех Церковь называет то, что противоречит замыслу Божию о человеке. Иначе говоря, грехом является все, что противно нашему естеству, разрушает нас, вредит нашему душевному или телесному здоровью, но при этом обещает некоторое кратковременное удовольствие и потому представляется желанным и приятным. Самоубийственный принцип влечения человека к греховным «радостям» довольно точно выражен в знаменитой Пушкинской строке: «… Все, все, что гибелью грозит, / для сердца смертного таит / неизъяснимы наслажденья…» Еще более категорично определял разрушительную сладость греха преподобный Исаак Сирин, говоривший, что грешник подобен псу, который лижет пилу и пьянеет от вкуса собственной крови.
Нетрудно заметить, как сильно этот трагический образ напоминает упоение собственной обидой, описанное Достоевским. И даже если обида окажется не надуманной, а самой что ни на есть настоящей, это ровным счетом ничего не меняет.
Уголек обиды можно тщательно раздувать в своем сердце размышлениями о несправедливости случившегося, бесконечными мысленными диалогами с обидчиком, сознанием собственной правоты и прочими способами, которых у обиженного человека всегда найдется великое множество. А в результате всех этих «духовных упражнений» обида из маленького уголька постепенно превращается в бушующее пламя, которое может полыхать в душе долгие месяцы, а то и годы. И если из-за чужого обидного слова или поступка человек разжег такой пожар в собственной душе, то вполне закономерно будет сказать о нем, что он — обиделся. То есть — обидел себя сам.

Право на обиду?

Несколько десятилетий назад в советской культуре возник положительный образ обидчивого героя (правда, обидчивость его для благозвучия была тогда стыдливо переименована в ранимость). Этот типаж кочевал по различным художественным произведениям и тихо обижался на несправедливости и притеснения, которые проливным дождем сыпались на него из щедрой авторской руки. Так писатели и кинематографисты выражали свой протест против людской черствости, пытаясь обратить внимание аудитории на страдание и одиночество человека в бездушном обществе людей-винтиков. Цель была, безусловно, благородной, и образ ранимого героя работал здесь как нельзя лучше. Но, к сожалению, у всякой палки — два конца. Обратной стороной этого художественного метода стала романтизация самой обиженности. Ведь если тот, кто обижает, — плохой, значит, тот, кто обижается, — хороший. Следовательно: обижать — плохо, а обижаться — хорошо.
В результате такого отождествления нравственных оценок героя и его душевного состояния на тех же прекрасных, пронзительных и добрых рассказах Василия Макаровича Шукшина выросло целое поколение очень ранимых, а на самом деле — просто обидчивых людей. Право на обиду они считали вполне нормальным атрибутом человека с тонкой душевной организацией, поэтому чрезвычайно остро реагировали на малейшее проявление чужого хамства и душевной черствости. Такую нравственную позицию весьма убедительно озвучил в своем лирическом стихотворении Эдуард Асадов:

Как легко обидеть человека:
Взял и бросил слово, злее перца…
А потом порой не хватит века,
Чтоб вернуть потерянное сердце.

На первый взгляд здесь все правильно и понятно. И обижать человека нельзя ни в коем случае, и за своими словами при общении нужно следить — все так. Но есть в этом коротком стихотворении еще одна очень важная тема, которая идет как бы вторым планом и потому не так заметна. Обиженный герой (оставшийся, что называется, за кадром) оказывается настолько ранимым, что из-за одного злого слова готов навсегда закрыть свое сердце для человека, причем для человека близкого, поскольку потерять можно лишь то, что было твоим. От такой категоричности героя, от этой его нетерпимости к чужим слабостям и недостаткам становится тревожно, прежде всего за него самого. Ведь с подобной «тонкостью» натуры в конце концов можно и вовсе остаться в гордом одиночестве, обидевшись на весь мир. А это состояние куда как страшнее и губительнее, чем самые злые слова и оскорбления. Обиженный человек заживо хоронит себя в скорлупе собственных претензий к окружающим, и освободить его из такого страшного заточения не сможет даже Господь. Потому что разбить эту скорлупу можно лишь изнутри, искренне простив своих обидчиков. И пускай обидчики совершенно не нуждаются в нашем прощении. Зато в нем остро нуждаемся мы сами.
Священномученик Арсений (Жадановский), убитый большевиками в 1937 году, писал: «Добродетель всепрощения еще тем привлекательна, что она тотчас же приносит за себя награду в сердце. На первый взгляд тебе покажется, что прощение унизит, посрамит тебя и возвысит твоего недруга. Но не так в действительности. Ты не примирился и, по-видимому, высоко поставил себя — а смотри, в сердце свое ты положил гнетущий, тяжелый камень, дал пищу для душевного страдания. И наоборот: ты простил и как бы унизил себя, но зато облегчил свое сердце, внес в него отраду и утешение».

Два свидетельства

Может показаться, будто прощение для христиан — легкое дело, раз уж они настолько хорошо знают, в чем его смысл. Однако это совсем не так. Прощение обид — всегда подвиг, в котором сквозь свою боль и унижение нужно увидеть в обидчике такого же человека, как и ты сам, а сквозь его злобу и жестокость разглядеть те же духовные болезни, которые действуют и в тебе тоже. Сделать это очень непросто, особенно в тех случаях, когда обида уже пустила в душе глубокие корни, и даже осознанное волевое усилие не всегда помогает в борьбе с этой бедой.
Случается, например, что человек простил своего обидчика, но когда тот снова наносит обиду, то в возмущенной душе резко оживает и прежнее зло. Бывает так, что и обида забыта, и обидчик прощен, но если с ним случается беда, мы испытываем какое-то тайное жестокое удовлетворение. А если преодолели и эту ступень, то все же порой не можем сдержать недоумения и разочарования, когда узнаем о благополучии того, кто нас обидел когда-то. Формально прощая причиненную обиду, мы в глубине души все же продолжаем считать его своим должником и подсознательно надеемся на то, что Бог воздаст ему по заслугам. Но совсем не этого упования на грядущее возмездие ожидает от нас Господь.
Митрополит Сурожский Антоний после войны работал врачом и много общался с бывшими жертвами фашистских концлагерей. Это были люди, которых несколько лет подряд каждый день обижали так страшно, что об этом нельзя даже подумать без содрогания. Но что же они вынесли из этого многолетнего опыта обид и унижений, как относились к своим обидчикам? Владыка Антоний приводит в своей книге два уникальных документа — молитву, написанную на клочке оберточной бумаги погибшим узником лагеря смерти Дахау, и рассказ своего старого знакомого, который сам провел за колючей проволокой четыре года. Наверное, можно сколь угодно долго теоретизировать о христианском всепрощении, соглашаться с ним, или его оспаривать... Но перед этим единодушным свидетельством двух людей, перенесших немыслимые страдания, хочется просто склонить голову и благоговейно умолкнуть:
«“Мир всем людям злой воли! Да престанет всякая месть, всякий призыв к наказанию и возмездию. Преступления переполнили чашу, человеческий разум не в силах больше вместить их. Неисчислимы сонмы мучеников.
Поэтому не возлагай их страдания на весы Твоей справедливости, Господи, не обращай их против мучителей грозным обвинением, чтобы взыскать с них страшную расплату. Воздай им иначе! Положи на весы, в защиту палачей, доносчиков, предателей и всех людей злой воли — мужество, духовную силу мучимых, их смирение, их высокое благородство, их постоянную внутреннюю борьбу и непобедимую надежду, улыбку, осушавшую слезы, их любовь, их истерзанные, разбитые сердца, оставшиеся непреклонными и верными перед лицом самой смерти, даже в моменты предельной слабости. Положи все это, Господи, перед Твоими очами в прощение грехов, как выкуп, ради торжества праведности, прими во внимание добро, а не зло! И пусть мы останемся в памяти наших врагов не как их жертвы, не как жуткий кошмар, не как неотступно преследующие их призраки, но как помощники в их борьбе за искоренение разгула их преступных страстей…”
Второй пример — человека, которого я очень близко знал. Он был старше меня значительно, участник первой мировой войны, где он потерял руку; он вместе с матерью Марией Скобцовой спасал людей во время немецкой оккупации — Федор Тимофеевич Пьянов. Его взяли немцы в лагерь, он четыре года там был, остался в живых. Когда он вернулся, я его встретил случайно на улице, говорю: — Федор Тимофеевич, что вы принесли обратно из лагеря, с чем вы вернулись? — Я вернулся с ужасом и тревогой на душе. — Вы что, потеряли веру? — Нет, — говорит, — но пока в лагере я был жертвой жестокости, пока я стоял перед опасностью не только смерти, но пыток, я каждую минуту мог говорить: Господи, прости им, они не знают, что творят! И я знал, что Бог должен услышать мою молитву, потому что я имел право просить. Теперь я на свободе; наши мучители, может быть, не поняли и не раскаялись; но когда я говорю теперь: Господи, прости, они не знают, что творят, — вдруг Бог мне ответит: а чем ты докажешь искренность своего прощения? Ты не страдаешь, теперь тебе легко говорить...
Вот это тоже герой прощения.
И я глубоко уверен, что в конечном итоге, когда мы все станем на суд Божий, не будет такой жертвы, которая не станет в защиту своего мучителя, потому что раньше, чем придет время окончательного Страшного суда над человечеством, каждый, умерев, успеет на себя взглянуть как бы в зеркале Божества, увидеть себя по отношению ко Христу, увидеть, чем он был призван быть и не был, и уже не сможет осудить никого» (из книги митрополита Антония Сурожского «Человек перед Богом»).

Источник: http://www.foma.ru/article/index.php?news=3533

Автор: ТКАЧЕНКО Александр

katexizator @ 2009-07-20T21:27:00

2009-07-20T17:42:32Z

О молитве.

Что такое – молитва? Все знают это слово, но что оно означает? Опять-таки все знают, что молитва – это одна из важнейших составляющих жизни верующего, но что она такое? На что предлагается тратить столько сил и времени – неужели на вычитывание текстов?!...

В первую очередь нужно сказать, что это не тексты, напечатанные в молитвословах и на бумажечках. Хоть там и написано «молитва такая-то», но на самом деле это не молитва, а текст для молитвы, для тех, кто сам затрудняется подобрать подходящие слова. То есть это вспомогательный текст, молитвословие; а вот то, чему он призван вспомогать – это и есть молитва, общение с Богом, одна из составляющих которого – обращение к Богу.
Молитвенные тексты традиционно делятся на благодарственные, просительные, покаянные и славословящие, но это разделение текстологическое и для духовной жизни несколько искусственное, потому что в любой молитве, как в общении, присутствует полнота чувств к Богу и заключаются одновременно все эти «разновидности», разница лишь в акценте.

Молитва – это процесс, и чтобы он действительно шел, есть несколько необходимых условий: это не просто обращение к Богу, это – обращение к Богу со всем вниманием, всем доверием и всем усилием, какие человек может приложить. Кроме того, нельзя, обращаясь к Богу, желать кому-либо зла или просить противоположных заповедям Божиим вещей, это кощунственно.

Очень часто молитва совершается с помощю слов – вслух или "про себя", но молитва может быть и совершенно безмолвной и при этом постоянной, как дыхание (с той важной разницей, что в дыхании не участвуют воля и сознание) – это именно то, что называется «постоянной памятью о Боге» и «непрестанной сердечной молитвой», и достичь чего так стремятся многие. Молитве, какой она должна быть, учил Сам Господь, прочесть об этом можно, например, в Евангелии от Матфея, главе 6.
Молитва – поиск общения и общение с Богом в самом первом, изначальном смысле слова «общение», обретение общего. Молитва меняет человека, принуждая его становиться самим собой.

«Молитва по своей сути – встреча, встреча души и Бога; но для того, чтобы встреча стала реальной, обе личности, которые в ней участвуют, должны быть действительно самими собой. Между тем, мы в огромной степени нереальны, и Бог, в наших взаимоотношениях, так часто нереален для нас: мы думаем, что обращаемся к Богу, а на деле обращаемся к образу Бога, созданному нашим воображением; и мы думаем, что стоим перед Ним со всей правдивостью, тогда как на деле выставляем вместо себя кого-то, кто не является нашим подлинным “я”, – актера, подставное лицо, театральный персонаж. Каждый из нас представляет собой в одно и то же время несколько разных личностей; это может быть очень богатым и гармоничным сочетанием, но может быть и весьма неудачным соединением противоречащих друг другу личностей. /…/
В деле молитвы первая наша трудность – найти, какая из наших личностей должна выступить для встречи с Богом. Это непросто, потому что мы настолько не привыкли быть самими собой, что искренне не знаем, которая из всех личностей и есть это подлинное “я”.»

«Одна из причин, почему молитва, общественная или частная, кажется столь мертвой или столь формальной, в том, что слишком часто отсутствует акт богопоклонения, совершающийся в сердце, которое общается с Богом. Каждое выражение, словесное или в действии, может быть помощью, но все это лишь выражение главного, а именно – глубокого безмолвия общения.
Из опыта человеческих взаимоотношений все мы знаем, что любовь и дружба глубоки тогда, когда мы можем молчать друг с другом. Если же для поддержания контакта нам необходимо говорить, мы с уверенностью и грустью должны признать, что взаимоотношения все еще остаются поверхностными; поэтому, если мы хотим молитвенно поклоняться Богу, то должны прежде всего научиться испытывать радость от молчаливого пребывания с Ним. Это легче, чем может показаться сначала; для этого нужно немного времени, немного доверия и решимость начать.
Однажды “Арский Кюре”, французский святой начала девятнадцатого века, спросил старого крестьянина, что он делает, часами сидя в церкви, по-видимому даже и не молясь; крестьянин ответил: “Я гляжу на Него, Он глядит на меня, и нам хорошо вместе”. Этот человек научился говорить с Богом, не нарушая тишину близости словами. Если мы это умеем, то можем употреблять любую форму молитвы. Если же мы захотим, чтобы сама молитва состояла в словах, которые мы употребляем, то безнадежно устанем от них, потому что без глубины молчания эти слова будут поверхностны и скучны.»

Господь приглашает человека к личному и живому общению с Собой, к настоящей дружбе и любви. И с того момента, как человек уверует в Христа и вступает в Церковь, он начинает учиться молитве - как люди, сближаясь, учатся общению друг с другом. Для помощи в этом пути есть огромное богатство опыта святых, в котором каждый может найти то, что ближе именно ему – но все-таки это помощь и защита от самых страшных ошибок в том деле, которое человек может делать только сам.
«Отношения становятся личными и живыми, когда начинаешь выделять человека из толпы; иначе говоря, когда этот человек становится единственным в своем роде, когда он перестает быть безликим анонимом. Кто-то употребил выражение “анонимное общество”, когда вместо имени и фамилии, свойств и личности нас определяют собирательными терминами, вроде “налогоплательщики” и т.п. Во взаимоотношениях между людьми очень часто качествует элемент анонимности: “они”. Мы говорим в третьем лице, когда чувствуем, что один человек легко может быть заменен другим, потому что отношения строятся функционально, а не лично, и данная функция может быть заполнена кем-то другим; /тогда как/ данная личность никем заменена не может быть. /…/ Вы прекрасно знаете, я уверен, что можно иметь с кем-либо отношения “я и ты” или же “я и оно”
Так вот, молитва оживает, когда вместо того, чтобы думать о Боге далеком – “Он”, “Всемогущий” и т.д., начинаешь думать о Нем “на Ты”, когда отношения из третьего лица переходят в первое и второе лицо.»

Ошибаются те, кто считает, что можно «прочитать молитву», раздумывая тем временем о каких-то других своих делах. Молитва без внимания к произносимым словам – пустословие, разрушительное для отношений с Богом, тем более, что Его нельзя обмануть видимостью внимания, как человека. Сколько бы ни было произнесено слов, положено поклонов, потрачено сил и времени на молитву – это все бессмысленно, если при этом не было задействовано внимание и человек не был сосредоточен на происходящем. Если этого не было – молитва не состоялась.
Как о трагической ошибке нужно сказать о мнении, что молитва – это нечто вроде заклинания или пароля: прочитал текст и тут же получил результат. «Аслан не ручной Лев», Бога принудить невозможно и конечно, Он не есть «машинка для исполнения желаний». Думать так – в лучшем случае глупо, в худшем – опасно, и мы должны следить за тем, чтобы Бог не стал в нашем представлении «функцией», какой бы эта функция ни была.
Молитвенное обращение к Богу – это обращение с доверием и готовностью принять ответ, каким бы он ни был.

Цитаты в тексте – из Митрополита Антония Сурожского.

Ссылки по теме:

Митрополит Сурожский Антоний:
Сущность молитвы http://azbyka.ru/tserkov/duhovnaya_zhizn/molitva/surogskiy_molitva_i_gizn2-all.shtml
Молитвы и прошения, оставшиеся без ответа http://azbyka.ru/tserkov/duhovnaya_zhizn/molitva/surogskiy_molitva_i_gizn6-all.shtml
Молитва для начинающих http://azbyka.ru/tserkov/duhovnaya_zhizn/molitva/surogskiy_molitva_i_gizn10-all.shtml
Когда Бога нет http://azbyka.ru/tserkov/duhovnaya_zhizn/molitva/5g11_13-all.shtml
Как справиться со временем http://azbyka.ru/tserkov/duhovnaya_zhizn/molitva/5g11_13-all.shtml#_T4
Мужество молиться http://azbyka.ru/tserkov/duhovnaya_zhizn/molitva_2/Surozhskiy_molitva_cheloveka_03-all.shtml
Может ли еще молиться современный человек http://azbyka.ru/tserkov/duhovnaya_zhizn/molitva_2/Surozhskiy_molitva_cheloveka_10-all.shtml
О неумении молиться http://azbyka.ru/tserkov/duhovnaya_zhizn/molitva_2/Surozhskiy_molitva_cheloveka_13-all.shtml

Протоиерей Алексий Уминский. С чего начать нам. http://azbyka.ru/tserkov/duhovnaya_zhizn/molitva_2/uminskiy_o_molitve-all.shtml

Священник Сергий Николаев. О молитве. http://azbyka.ru/tserkov/duhovnaya_zhizn/molitva_2/nikolaev_o_molitve-all.shtml

Рай и ад

2009-07-10T23:14:16Z

http://community.livejournal.com/foma_blogs/75748.html#cutid1

"Наткнулся на упоминание о неких либеральных протестантах, которые (хорошие ребята) проповедуют всеобщее спасение; при том же наткнулся на утверждение, что они представляют Бога более милостивым, чем мрачные ортодоксы. На самом-то деле христиане не представляют Бога «более» или «менее» милостивым. «Его же благость безмерна и человеколюбие неизреченно» - старая добрая ортодоксальная доктрина, провозглашаемая за каждой Литургией, начиная отнюдь не со смелых революционеров от богословия, а еще с Пророков.

Разница в том, что ортодоксы верят в реальность человеческого выбора — человек действительно может сказать Богу «нет»; и некоторые скажут. Всеобщее спасение означало бы, что реального выбора у человека нет - «все равно уплачено», доктор сказал в рай - значит в рай, и нефиг тут.

Однако рай предполагает не новую обстановку, а новые отношения — потому что не переменившись в своем отношении к Богу и ближним люди в любой обстановке устроят ад. На земле неоднократно устраивали, и немало еще устроят. Но даже самое лютое место на земле имеет выход — смерть. А после смерти выходить уже некуда.

Таким образом, если верить в продолжение жизни после смерти, и свободный выбор, рай и ад оказываются неизбежным следствием; если люди устраивают сами себе и друг другу ад здесь, то каким образом они будут лишены такой возможности за гробом? В мироздании есть еще существа сильно похуже людей — но даже без их участия, предоставьте обычной человеческой гордыне и враждебности расти в течении вечности, что Вы получите? Правильно, то самое.

Либо человек предается Богу — и Бог делает его годным для рая, либо человек отвергает Бога — и порча, присутствующая в его природе (а порча налицо) съедает его до конца. Это совершенно не вопрос милости Божией — это вопрос того, дает человек себя спасти или нет.

Из этого не следует бодрый фундаментализм, позволяющий рассортировать спасенных и погибших уже тут, на земле — этот исповедовал спасительную веру → процитировал нужные стихи Писания → родился свыше → поехал в рай, этот нужных телодвижений не сделал, ухнул в ад. Спасение есть взаимодействие человека и Бога, в котором есть много таинственного и от внешнего наблюдателя сокрытого.

Но из этого следует, что погибель — реальная перспектива; чтобы отрицать ее реальность, нужно отрицать либо реальность свободного произволения (что делали, вроде бы, некоторые гностики, хотя кто ж их разберет) , либо реальность посмертного бытия как такового; в чем я сильно подозреваю либеральных протестантов (хотя что страшно утомляет меня в либеральном богословии — так это манера уходить от всякого внятного исповедания своей веры или неверия) . Если — как некоторые либеральные богословы прямо и говорят — жизнь вечная есть метафора (про метафоры надо писать прогон отдельно) , которая помогает Вам осознать значимость вашего нравственного выбора здесь и сейчас и еще чего-то там такое экзистенциальное проэкзистить, то либеральному пастырю, конечно, нечего опасаться, что в День Оный его либеральная паства станет горько упрекать его в том, что он не указывал им пути спасения. Умрем — лопух вырастет, а пока последуем заповеди «будь милым», и не будем портить никому настроения; если рай и ад — это не реальности, навстречу одной из которых каждый из нас несется со скоростью 60 секунд в минуту, а просто такие фигуры речи, то почему бы и не говорить людям приятного.

Господь Иисус, однако, говорил о вечном спасении и вечной гибели как о реальностях; и если мы верим в реальность рая — нам ничего не остается, как поверить в реальную возможность его отвергнуть."

Пусть все будут разными...

2009-06-15T12:53:43Z

http://www.pravmir.ru/article_4264.html

Что главное в посте? Как определить лично для себя меру поста? Почему нам так трудно подойти к посту творчески? Об этом мы беседуем с протоиереем Александром Авдюгиным, настоятелем двух храмов - Свято-Духова в селе Ребриково и храма-часовни св. прав. Иоакима и Анны в г. Ровеньки Луганской области, главным редактором православного портала svetilen.ru

- Отец Александр, скажите пожалуйста, что главное в посте?

- В пост главное соединить в себе «я» внутреннее и «я» внешнее.

- Как это можно почувствовать?

- Симфонию внешнего и внутреннего? Когда достигаешь этой симфонии в душе, то все окружающие кажутся нормальными людьми. А когда симфонии нет – начинается деление: этот такой, а этот – такой… Если священник, к примеру, этой симфонии достигает, то все прихожане в ипостаси любимых пребывают, а когда симфонии нет, то тут же деление происходит: это клиросные, это бабушки при свечном ящике, это те, кто постоянно ходит, это те, кто два раза в месяц храм посещает и т.д.

- Как определить для себя меру поста?

- Каждый человек – эксклюзив, поэтому и пост у каждого только свой. Определяешься сам, по опыту и силам, и советуешься со священником. У кого есть духовник – тому проще, то, что он благословил, то и исполнять. Необходимо четкое сочетание духовного постового подвига и трудов повседневных, которые имеются у тебя, и которые ты обязан совершать. Нельзя оправдывать нерадение на работе и безобразное отношение к своим обязанностям дома необходимостью более частой молитвы и прочими постовыми обязательствами.

Собственное решение о степени поста очень часто неисполнимо. «Я хочу провести пост вот так». Но мы обычно себе всегда планку поднимаем. Поэтому нужен совет священника. Благословляет – стремимся, не благословляет – планку опускаем ниже.

Ни в коем разе не общее правило для всех . Мы слишком разные. У нас у каждого своя мера, свой крест.

- Отец Александр, нужно ли читать на этикетках состав продукта? Ведь некоторые говорят, что это фарисейство, а некоторые, наоборот, скрупулезно осматривают покупки на предмет отсутствия следов молока в продуктах.

- Если человек решил провести пост телесный во всех отношениях глубокий и доскональный, то заглянуть на этикетку ничего не мешает. Но я своих прихожан никогда к этому не принуждаю. Наличие в ингредиентах продукта какой-то малой доли масла или молока - не страшно. Это не главное для поста. В пост вообще не надо акцентировать внимание на пище. Я считаю, что не должен православный человек вот так пунктуально относиться к тому, что написано в составе продуктов. Это уже фарисейство.

- Женщина после онкологического заболевания и прочих серьезных болезней подошла к священнику за благословением на послабление поста, так как врач предписал употреблять молочную пищу. Но священник сказал, что может разве что благословить на растительное масло и рыбу в пост. А ей нужно обязательно питаться молочным. И для нее пост превратился в неподъемную тяжесть. Но подойти к другому священнику с тем же вопросом уже неудобно – вроде как послабление искать.

- Священников много и каждый имеет какое-то свое видение, но, слава Богу, сегодня мы можем найти совершенно адекватных священников, которые воспринимают прихожан не как общую массу, а как конкретных личностей. В данном случае женщина попала к священнику, который воспринимает прихожан как безличностное стадо, где все должны быть одинаковы. Этакий постсоветский синдром. Ничего, даст Бог - приход его воспитает со временем. Если человек болеет - однозначно, пост должен быть в той мере, которую он может понести.

Не приведи Господь свести пост к вопросу пищи! Это никак не соответствует православию. Это вообще не православие. В конце концов, можно благословить этой женщине по болезни ее кушать все, а за время Петрова поста избавиться от какого-то греховного пристрастия или вредной привычки. Уделять же все внимание только вопросу потребления какой-то пищи – это неправильно.

- А что можно сказать человеку, который, несмотря на свою болезнь, хочет поститься в полную меру?

- У меня есть прихожанка, которая на ладан дышит, ее качает уже. Я, говорит, пощусь. Я кулак ей под нос: еще раз попостишься – буду сам приходить к тебе домой и молочком поить. Спрашивает: какой бы мне, батюшка, пост придумать? А я ей придумал: с соседкой своей помирись! Она сразу за голову хватается, мол, невозможно это. В конце концов помирились. И молоко не помешало. Так что для спасения важнее - молоко или мир?

Священник это должен видеть и больше внимания обращать на своих прихожан. Мы же, к сожалению, чаще стройками занимаемся, хозяйство приходское обустраиваем вплоть до того, что крыс по подвалам гоняем, то есть, делаем то, что в Уставе церковном никогда не было, да и нашей присягой священнической никак не предусматривалось. Будем заниматься прихожанами постоянно, а не в свободное от хозработ время – тогда все правильно поститься будут.

- Можно перед началом поста решить: вот я хочу побороть в себе такой-то грех?

- Например, я не буду смотреть остальные 185 серий вот этого сериала. Для наших женщин, особенно бальзаковского возраста, выключить телевизор на любимом сериале – это кошмар. Или, к примеру, ежедневное обязательное сидение на скамеечке перед домом или подъездом с семечками и соседками. Попытайтесь отказаться! Для многих это большая проблема. А ведь в пост лучше это время книжке духовной отдать. И все, больше ничего не надо.

Естественно, это еженедельное (можно и чаще) посещение праздничных служб и служб воскресных. Надо решить: я в этот пост буду посещать все праздники, которые красным написаны в календаре. Или причащаться буду на каждой службе. Вот это будет пост. А то, что она выпьет стакан молока, потому что здоровье плохое и болячки одолели – в этом никакого греха совершенно нет.

- Если человек не может стоять всю службу, имеет ли смысл приходить на полчаса?

- Имеет. Единственно, надо так подгадывать, что если приходишь во время Литургии, то хотя бы к Херувимской и побыть до конца. В конце концов, в каждом храме есть четкое определенное время службы, и можно приблизительно определить с точностью до 5-10 минут центр службы, ее кульминацию. Аналогично и со Всенощным бдением, у которого тоже есть центр – полиелей. Полчаса всего он занимает от силы, но ты был в самом центре этого Всенощного бдения, когда Евангелие читали, когда смог к праздничной иконе подойти, тебя освященным маслицем помазали. Дальше уже смотришь сам, по состоянию своего здоровья.

Я думаю, что нельзя человека распинать за то, что он полностью не выстаивает службу. Тем паче, если это в большом городе. Если ему нужно отработать, потом добраться до храма, потом доехать домой, да еще и при неважном здоровье или в преклонные годы. Но это не должно стать системой! И, конечно, такое послабление ни в коем разе не может быть во время подготовки к Причастию.

- Как можно провести пост, чтобы не чувствовать, что он прошел впустую, что это была только диета?

- Я, например, тем прихожанам, которые мало читают, рекомендую прочесть что-то конкретное. Например, если человек только-только пришел в храм, я посоветую прочитать Нилуса. Не того, где Апокалипсис сплошной, а например, его первые книжки – «На берегу Божьей реки» или «Великое в малом». Федченкова полезно и нужно читать. Письма преподобного Амвросия Оптинского хороши.

А тем, кто немножко постарше в духовном плане, книжки отца Андрея Кураева, подойдут, такие как «Школьное богословие», «Церковь в мире людей» или «Дары и анафемы». Да и классики богословы в стороне не должны остаться: Игнатий Брянчанинов, Феофан Затворник, толкования на Евангелие Гладкова, но только не литературу апостасийного характера, а что-нибудь духовно-полезное и в то же время красивое и доброе.

Хорошие сборники жизнеописаний старцев издают в крупных наших монастырях. Патриархия следит за качеством выпускаемой у себя литературы. Вот только к провинциальным епархиальным издательствам надобно осторожно относиться, там, к сожалению, пока можно всякое встретить, вплоть до духовно- вредного.

В пост можно чаще быть в Церкви, чаще прибегать к исповеди и причастию. Но каждый эксклюзивен, у каждого может быть свое правило постовое. У меня, например, есть парнишка, которого детвора слушается с одного взгляда. Вот я ему советую во время поста больше детьми заниматься.

- Отец Александр, как вы думаете, почему людям сейчас тяжело дается изменение меры поста для себя относительно тех правил, которые обычно указывают в календарях?

- Это советское. «Вы мне скажите, как поступать, я так и буду действовать» – вот это до сих пор осталось. Для того, чтобы выветрить, надо лет сорок. Как Моисей сорок лет по Синайскому полуострову водил всю свою толпу, чтобы она забыла, что такое рабство, так и у нас - для избавления от стадного рефлекса и понятия, что мы всего лишь «винтики» и «шурупы» – нужен не меньший срок. Надобно понять, что каждый – значимость и сокровище. У нас же пока вбита в головы система, что всем всё и вся нужно одинаково. Пока многим непонятно, почему Господь оставляет стадо и идет за одной овечкой и отчего Он за ней пошел-то, а девяносто девять бросил.

Стадный рефлекс действует. Как в магазин заходишь – все берут вот эти носки, и ты покупаешь, и уже, идя домой, думаешь: зачем они мне нужны? Они мне вообще не подходят. Но все брали - и я взял. Это у нас впиталось в кровь, и это очень долго нужно выводить. Одинаковые одежды, одинаковые авторы. Все читают Улицкую – и ты читаешь Улицкую. Подойдите к книжной полке, возьмите что-то, прочитайте пару абзацев, купите и читайте. Пусть вы ошибетесь, но это будет ваш выбор. А так все толпой покупают одно и то же. Я ничего не имею против Акунина, Марининой и т.д., но пока мы кинулись это читать, мы столько прозевали настоящих бриллиантов, прекрасных писателей. Они прошли мимо, потому что все читают Акунина, Маринину, Донцову и прочих немногих, но коллективно-единых авторов.

- Страшно выделиться из толпы?

- Да. Вспомните первых наших поэтов начала двадцатого века. «Я сразу смазал карту будня, плеснувши краску из стакана». Он был один, который так сказал. Кому-то понравилось, кому-то - нет, но там была индивидуальность. По два-три человека организовывали свои группы. У нас два-три человека – это ерунда, а вот две тысячи - это фактор и…. мы все бегаем за Марининой или за Акуниным. Результат – серая толпа. Диск Пинк Флойд «Стена» - помните? Маршируют такие одинаковые молоточки. Так не должно быть. Пусть все будут разными.

ИЛЛЮЗИЯ НАУЧНОСТИ

2009-06-07T21:15:46Z

Статья Сергея Худиева http://www.foma.ru/article/index.php?news=3300

Ортодоксальный атеист — против равнодушия

Недавно на русском языке вышла книга британского автора Ричарда Докинза «Бог как иллюзия». Докинз — ученый-биолог, но гораздо большую известность он приобрел как страстный проповедник атеизма. Но Докинз интересен в еще одном отношении: он излагает то, что можно назвать «ортодоксальным атеизмом». Существуют очень разные атеисты, но в целом мы можем выделить некий набор взглядов и аргументов, характерный для атеистической критики христианства. Эти взгляды и аргументы высказываются раз за разом, из них сложилось что-то вроде «атеистического канона», и Докинз излагает этот канон достаточно последовательно. В этом каноне можно выделить три линии аргументации: во-первых, христианство (и религию вообще) объявляют вредоносной в социальном плане; во-вторых, говорят, что современная наука сделала христианство интеллектуально несостоятельным; в-третьих, утверждают, что Библия не может служить моральным авторитетом.
Коротко рассмотрим все три линии аргументации, как они представлены у Докинза, и начнем с науки.

«Красные авиаторы по небу летали...»

Люди склонны искажать взгляды, которые они не разделяют; в этот интеллектуальный грех могут впадать как верующие, так и неверующие люди. Популярный атеизм — в частности атеизм Докинза — построен на искаженном образе христианства; в основании всей его научной аргументации лежит фундаментальная (хотя, возможно, и неосознанная) подмена. Докинз провозглашает (и это принципиально для всех его рассуждений), что бытие Божие может быть предметом рассмотрения естественных наук: «Наличие или отсутствие мыслящего сверхъестественного творца однозначно является научным вопросом, даже если практически на него нет — или пока еще нет — ответа. И это также касается подлинности или ложности всех историй о чудесах, при помощи которых религии поражают воображение верующих толп».
Здесь мы уже можем остановиться, поскольку все его дальнейшие рассуждения вытекают из этой посылки — а она просто ошибочна, и это, пожалуй, главная ошибка «научного атеизма». Существует естественно-научный метод, основанный на повторяющихся наблюдениях и воспроизводимых экспериментах. Этот метод — вполне почтенный, достоверный и полезный в своей области.
Однако то, что проповедуют «научные атеисты», — это уже не наука как таковая, а определенная философия, зависшая где-то между вульгарным материализмом и сциентизмом. Философия эта полагает, что естествознание является единственным мерилом истины и единственным источником наших представлений о том, кто мы такие, каково наше место в мире и как нам поступать. Весь «научный атеизм» (и в исполнении советских пропагандистов, и в построениях авторов, подобных Докинзу) исходит из предпосылки, что естественные науки правомочны выносить суждения о бытии Божием, о морали, о предназначении человека; более того, только их суждения и стоит принимать во внимание.
Является ли такое мировоззрение в собственном смысле слова научным? Позволяет ли научный метод как-то обосновать его притязания? Можем ли мы установить его истинность путем каких-либо наблюдений и экспериментов? Никоим образом. Даже на уровне личного опыта мы отлично понимаем, что истина не равна естественно-научной истине. «Бах — великий композитор» — истина, но к естествознанию она не имеет отношения. Это эстетический опыт, который вы можете пережить (или не пережить, если предпочитаете, скажем, Верку Сердючку). Или возьмем другую истину: «N — мой старый верный друг». Можно ли доказать эту истину научно? «Надлежит поддерживать слабых» — истина, опять же лежащая за пределами науки. Можем ли мы обосновать различные истины в рамках научного метода? Очевидно, нет. Есть вопросы, на которые наука вообще и естествознание в частности не отвечает. Наука, например, не может рассматривать действия личностных агентов — выйдет ли Марья за Ивана или предпочтет ему Петра либо вовсе бросит мир и уйдет в монастырь. Таким образом, на вопрос вполне осмысленный, а для Ивана, надо думать, животрепещущий, наука никак не отвечает.
Отказываясь признавать что-либо, выходящее за рамки науки, мы поступаем, как персонаж романа японского писателя Кобо Абе «Человек-ящик»: воспринимаем реальность через узкую щель. Если мы будем смотреть на реальность через эту щель, Бога мы в нее не увидим, но не увидим и массы других вещей. Например, поскольку наши знания об исторических событиях не могут быть основаны на наблюдениях и экспериментах (естественные науки тут могут помочь нам лишь косвенно), мы не увидим всего, что относится к нравственному или эстетическому опыту, опыту личных отношений и многому другому.
Естественные процессы указывают на то, что мы живем в высокоупорядоченном мире, который развивается по определенным, рационально постижимым законам, причем эта упорядоченность именно такова, чтобы обеспечить существование жизни и, таким образом, самого субъекта, способного познать эти законы (этот факт получил название «антропный космологический принцип»). Однако Бог — это не один из естественных процессов. Бог не является явлением природы в ряду других явлений. Мы не можем ставить над Ним эксперименты или заставить Его проявить Себя помимо Его воли.
В первые годы большевизма был популярен забавный атеистический аргумент: «Красные авиаторы по небу летали и нигде ни Ангелов, ни Бога не видали». Мы, наверное, только посмеемся над таким доводом, однако когда подобная аргументация излагается с упоминанием «радиотелескопов» и «новейших достижений современной науки», это нередко воспринимается всерьез — как будто люди действительно ожидают, что при помощи особо мощного телескопа можно будет наконец-то застать врасплох Бога, который худо-бедно увернулся от аэроплана.
Бога, Каким Его описывает Библия, нельзя «застать врасплох», «поймать», когда Он этого не хочет. Он открывается людям так, как хочет Он, в целях, которые преследует Он. А Его цель — вернуть людей к спасительным отношениям с Ним, к отношениям доверия и любви, в которых не может быть места наблюдениям или экспериментам.
«Научные доказательства» бытия Бога, очевидно, не могут быть добыты помимо Его воли; Бог, давший нам многочисленные свидетельства о Себе, не дал каких-то неуязвимых, «к стенке припирающих» доказательств.
Он дал нам достаточно свидетельств, чтобы мы могли принять обоснованное решение. Однако эти свидетельства являются принципиально непринудительными. У человека есть возможность (при желании) отвергать любые аргументы и любые свидетельства. Любое чудо можно объявить фокусом, любой опыт — иллюзорным, любое свидетельство — фальсифицированным.
Почему Бог не принудил нас к вере? Потому что Он создал нас для доверительных, близких отношений с Ним, которые могут быть только невынужденными; именно поэтому у нас есть возможность не замечать Его или вообще отрицать Его бытие. Но перейдем ко второй линии аргументации атеистов — предполагаемому социальному вреду религии.

«Корень всех зол»

Именно так (Root of all Evil) назывался сериал ВВС с участием Докинза. В своей книге он предлагает нам вообразить мир без религии: «Представьте: не было террористов-самоубийц, взрывов 11 сентября в Нью-Йорке, взрывов 7 июля в Лондоне, Крестовых походов, охоты на ведьм, Порохового заговора, раздела Индии, израильско-палестинских войн, истребления сербов, хорватов и мусульман, преследования евреев за “христоубийство”, североирландского конфликта, евангелистов, опустошающих карманы доверчивых простаков. Представьте: не было бы взрывающих древние статуи талибов, публичного отрубания голов богохульникам, кнутов, полосующих женскую плоть за то, что ее узкая полоска приоткрылась чужому взгляду».
Вообще-то можно согласиться, что в мире без религии никакие талибы не рушили бы буддистских статуй — за неимением буддизма — и никто бы не преследовал евреев — за неимением самих евреев, как и других народов, цивилизаций и культур, созданных религиями. Однако, вероятно, автор думает немного не об этом, а о том, что религия является источником всего этого зла. О том, что «убийства чести», территориальные конфликты или воинствующий национализм превосходно обходятся безо всякой религии, автор не знает; похоже, он склонен приписывать вообще все зло, происходящее в неатеистических обществах, именно религии.
Можем ли мы найти в истории примеры злодеяний, совершенных во имя религии? Несомненно; уже в Евангелии Господь говорит: даже наступает время, когда всякий, убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу (Ин 16:2). Является ли вера в Бога причиной этих преступлений? У нас есть вполне научный способ это проверить. Есть очевидный способ установить, ответственен ли фактор Х за явление Y, — это выяснить, продолжается ли данное явление по устранении этого фактора. Если мы арестовали «врачей-убийц», а пациентам стало только хуже, мы, пожалуй, напрасно грешили на врачей; если обвиняемый пойман и казнен, а серийные убийства продолжаются, значит, схватили мы кого-то не того; если, наконец, мы избавились от религии и верующих, а бедствия и злодеяния, ранее приписываемые религии, не только не прекратились, но и приобрели еще больший размах, следовательно, дело было не в религии.
Аргумент «об исторических злодеяниях» звучал довольно внушительно в устах, например, деятелей эпохи Просвещения. Им (и их слушателям) было не с чем сравнивать. Но вскоре Европа увидела ничуть не менее впечатляющие преступления, совершенные под знаменами Просвещения и Разума. «Адские колонны» генерала Тюрро занялись франко-французским геноцидом в Вандее, а революционные солдаты принялись расстреливать монахинь за отказ отречься от своих обетов. С тех пор опыт французского, испанского, мексиканского и особенно русского атеизма показал, что фанатичные преследования, резня, тирания и охота на ведьм совершались под антирелигиозными знаменами в еще больших масштабах, чем под религиозными.
Это не клерикалы расстреливали атеистов на Бутовском полигоне — дело обстояло ровно наоборот. Историческая реальность такова, что атеистические фанатики убили гораздо больше народу, чем исламские экстремисты и католические инквизиторы вместе взятые. Я не хочу этим сказать, что все атеисты сплошь кровожадные фанатики (это не так!), но предлагаю лишь обратить внимание на тот факт, что самые разрушительные формы фанатизма были атеистическими, а не религиозными. Считать ненависть, фанатизм и преследования порождением религии, а тем более рекомендовать атеизм как средство от всех этих бедствий — значит объявлять всю русскую (и не только) историю ХХ века как бы не бывшей.
Как на эту историческую реальность реагирует Докинз? Казалось бы, преступления атеистических диктатур еще не доказывают бытия Божия— можно быть атеистом и признавать их. Но Докинз поступает по-другому: он не видит их в упор. Хотя это и странно для человека, красноречиво восхваляющего научную и интеллектуальную честность, но это так.
Он пишет: «Не думаю, что в мире есть атеисты, готовые двинуть бульдозеры на Мекку, на Шартрский собор, кафедральный собор Йорка, собор Парижской Богоматери, пагоду Шведагон, храмы Киото или, скажем, бамианских Будд». На фоне истории ХХ века (особенно российской, но не только) эти слова звучат крайне издевательски. Я не думаю, что Докинз сознательно лжет, и не думаю, что он пребывает в честном невежестве. Судя по отзывам на форумах ВВС, его оппоненты наверняка подробно просветили его относительно фактической стороны дела, да и напомнить о ней не упускают возможности. Несмотря ни на что Докинз верит, что в мире не найдется атеиста, способного сносить исторические памятники, — и верит искренне, с пафосом, с глубокой убежденностью, с чувством искренней правоты и полным осознанием того, что уж он-то — в отличие от некоторых — интеллектуально добросовестен. Люди бывают склонны к вопиющему самообману — и, как видим, атеизм от него нимало не спасает. Людям удобно верить, что они наконец открыли источник всех невзгод и всей беды, а когда факты не вписываются в такую удобную и простую картину мира, то их просто не замечают. Трудно не заметить снесенные церкви в России, Испании, Мексике, многих других странах; трудно не заметить монастыри, превращенные в концлагеря; трудно не заметить тысячи и тысячи мучеников, убитых именно атеистами и именно за веру в Бога, но Докинз и его последователи вполне успешно их не замечают.

Библия атеиста

Еще одна линия аргументации Докинза (и это тоже довольно типично) — критика Библии как морального авторитета. С его точки зрения, многие библейские повествования подают нам пример вопиющей аморальности. Перед тем как рассмотреть это подробнее, обратим внимание на одну интересную особенность. Соотечественник Докинза Уильям Уилберфорс вместе со своими друзьями в XVIII веке на протяжении десятилетий боролся за то, чтобы парламент Великобритании запретил работорговлю, — и победил. Что вдохновляло этого человека, по его собственным словам? Библия. Что вдохновляло доктора Фридриха Гааза посвятить свою жизнь заботе о заключенных? Библия. Что побуждало богатых русских купцов вкладывать деньги не в яхты и футбольные команды, а в больницы и приюты для бедных? Все та же Библия. Мы можем умножать и умножать примеры: очевидно, что для множества людей Библия послужила моральным авторитетом, обратившим их жизнь к добру, которое и неверующие не могут отрицать. Если в точно той же Книге атеисты усматривают всякое зло и варварство, значит, они читают ее как-то совсем по-другому.
Как и в других случаях, проблема тут в том, что они критикуют то представление о Библии, которое им удобнее критиковать. Несколько обобщая, это представление можно описать так: «Библия есть сборник моральных прописей, действия некоторых ветхозаветных персонажей ни в какие моральные прописи для современного человека не годятся; а следовательно, Библия не может быть моральным авторитетом». В чем здесь ошибка? Библия не есть сборник прописей; она вовсе не предлагает нам любоваться идеальными героями, которые совершают идеальные поступки в идеальных условиях. Такого рода сахарно-сиропные книги для юношества бывают — но их главная беда в том, что они не имеют отношения к реальной жизни. Библия повествует о драматической истории взаимоотношений живых, реальных людей с Богом. Эти люди грешны; многие из них принадлежат к архаичным и, на наш взгляд, варварским культурам — но других людей у Бога нет, Он пришел спасать именно этих. Человеческая история глубоко трагична, а нередко и отвратительна — но Бог входит именно в эту историю. Поразительная правдивость Библии — в том, что она никогда не приукрашивает людей, которых Бог пришел спасать. Тот, кто ищет в Писании примеры покаяния и веры, найдет их; тот, кто ищет, чем бы соблазниться, тоже найдет, причем нередко — у тех же библейских фигур. Что вы ищете в Книге — это вопрос не к Книге, это вопрос к читателю.
Нельзя не признать, что люди, подобные Докинзу, приносят определенную пользу. Христианской вере противостоит не атеизм — вере противостоит равнодушие. Человек, который яростно нападает на Евангелие, исполняет очень важное дело: он побуждает людей задуматься о том, существует ли Бог, реально ли вечное спасение (и гибель), есть ли смысл и предназначение у человеческой жизни. Пути Промысла иногда неожиданны, и нередко христиане свидетельствуют о том, что большую роль в их обращении сыграли именно антихристианские авторы, которые побудили их задуматься о «последних вопросах».
Поэтому у нас есть причины приветствовать выход этой книги — страсть и ярость, с которой она написана, выдают серьезное отношение Докинза к Тому Богу, реальность которого он оспаривает. Некоторые ученые отвергают Бога, как Докинз. Некоторые — как, например, выдающийся современный генетик Френсис Коллинз, — верят в Него. Бог не принуждает человеческого произволения, и человек может принять решение не верить. Но было бы ошибкой считать, что это решение имеет какие-то научные обоснования.

Принцип фальсифицируемости Поппера
Согласно критерию, выдвинутому философом науки Карлом Поппером, научные утверждения от вненаучных отличает принцип фальсифицируемости. Этот принцип означает, что должна существовать возможность опровержения теории путем постановки того или иного эксперимента, даже если такой эксперимент еще не был поставлен. Например, утверждение «мыши самозарождаются в гнилой соломе» можно опровергнуть экспериментально, «в мире не существует ничего, кроме движущейся материи» — нет. Второе утверждение, таким образом, находится за пределами науки.

ПОКА ГРОМ НЕ ГРЯНЕТ, или О том, как важно креститься в хорошую погоду

2009-06-02T19:51:29Z

http://www.foma.ru/article/index.php?news=3522
"Принято считать, что человек проще и чаще обращается к Богу в сложные времена, в так называемых пограничных ситуациях. За примерами, подтверждающими правоту этой мысли, далеко ходить не надо: у каждого из нас в жизни были моменты, когда — вольно или невольно, сознательно или нет, — но мы произносили «Господи, помилуй!» или «Господи, помоги!» В минуту отчаяния, в болезни, в горе, в моменты, когда не на кого опереться, человек все равно надеется на помощь и верит, что она придет. Что Кто-то ему поможет. Эту особенность нашего — не сознания даже, а всего естества — некоторые считают чуть ли не еще одним доказательством бытия Божьего: иначе откуда бы в человеке это стремление и такая вера? И чувство, что Бог близко, что Он рядом и не оставит…

Не будем тем не менее открывать дискуссию о том, насколько это чувство может служить свидетельством существования горнего мира. Поговорим о другом, об особой близости Бога, которая, однако, как мне кажется, в данном случае… лишь фигура речи. Нет, не стоит переворачивать обложку журнала и уточнять, по-прежнему ли вы читаете «Фому» и не сменился ли главный редактор, а заодно и вся редакционная политика. Пока все и всё на местах. Поэтому повторю: мысль об особой близости Бога к человеку в сложных ситуациях представляется мне не совсем верной. Конечно, не потому что Бог далек от человека. Напротив, Он всегда рядом. Ближе самого близкого из близких. В любое мгновение нашей жизни. Вот только мы чаще открываем Ему свои сердца, когда ждем помощи. Точнее, когда полагаем, что нам нужна помощь. А в остальное время нередко живем по принципу, которым порой успокаивают себя родители солдат-срочников: не пишет, значит, все хорошо.

Поэтому мысль, с которой начинается этот текст, характеризует не столько близость Бога к человеку, сколько человеческую готовность ощущать эту постоянную близость. Почему это важно? А потому, что Евангельский призыв Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всей душею твоею и всем разумением твоим (Мф 22:37) вовсе не значит: «Беги в храм, когда тебе плохо» или «Молись, если заболел». Конечно, все сказанное не означает, что не нужно обращаться к Богу в трудные минуты жизни. Естественность этого обращения не подлежит сомнению. А вот научиться жить и действовать так, чтобы всегда ощущать присутствие Божие, гораздо сложнее. Просто потому, что мы нередко пытаемся «отредактировать Евангелие», то есть жить так, как удобно нам, как нам проще и спокойней, не понимая при этом, что то, что кажется порой простым и спокойным, нередко и приводит к таким ситуациям, когда, по народной мудрости, «гремит гром». И тут уж мы начинаем истово осенять себя крестным знамением… А ведь жизнь по Евангелию — самая главная и самая сложная задача любого христианина во все времена — предполагает постоянное стремление к богообщению и богопознанию. А это означает жизнь в присутствии Бога, умение ощутить Его близость, быть готовым к ней и быть достойным ее.

Как это ни странно, ощущать присутствие Бога, когда «все хорошо», сложнее, чем когда «все плохо». И просить о помощи легче, чем благодарить. Мы помним Евангельский эпизод об исцелении десяти человек, из которых лишь один вернулся и поблагодарил Христа. Однако не случайно в Новом Завете, книге, говорящей с нами о спасении, сказано императивно: За все благодарите (1 Фес 5:18). Значит, благодарность очень важна для дела нашего спасения. Почему? Неужели Господь ставит плюсики тем, кто поблагодарил Его за помощь, и именно им помогает в дальнейшем? Конечно, нет. Эта благодарность нужна нам. В том числе и потому, что помогает ощутить присутствие Божие в каждый конкретный момент жизни. Благодарный человек ближе к Богу. В его отношениях с Богом есть важнейшая составляющая — доверие. Понимание того, что Бог никогда не посылает нам испытаний, да и просто обстоятельств жизни, которые превышают наши возможности.

Наверное, мы нередко повторяли эту мысль. Не исключено, что чаще всего это происходило, когда мы пытались утешить других. К себе такое утешение применить гораздо сложнее. Однако только через такое доверие и благодарность воспитывается в человеке важнейшая христианская добродетель — смирение. А смиренный человек, согласно одному примечательному определению, это тот, кто полностью лишен гордыни и страха. Есть притча о том, как некто долго роптал, что крест, который Господь дал ему нести, непомерно тяжел. Наконец, ему дано было выбрать себе такой крест, который он считал бы вполне приемлемым для себя. После долгих исканий он выбрал самый маленький, самый легкий крестик и попросил именно его. «Но это твой и есть», — последовал ответ…

Другая притча повествует о человеке, жизнь которого была трудна. К тому же он считал, что Бог не всегда откликается на его просьбы о помощи. И ему дано было увидеть весь его жизненный путь — в прямом смысле путь, то есть его следы на дороге жизни. Почти все время рядом с его следом шел еще один — Божий, в знак того, что Господь сопровождал его всегда. Но иногда след был не двойным, а одинарным. Рассмотрев его, человек спросил: «Господи, почему Ты меня оставлял, когда мне было особенно трудно?» И услышал: «Здесь Я нес тебя на руках». Так наша собственная невнимательность делает нас неблагодарными, мешает вкусить ни с чем несравнимое счастье близости Божией. Таким образом, можно догадаться, что благодарность не просто душеполезна, но и приносит радость, подобной которой не найти.

А еще благодарность — свидетельство того, что человек размышляет о жизни. И размышляет над Евангелием. Я дважды слышал признания, которые сами собой врезались в память. Мой учитель, рассказывая о своем пути к Богу, отметил, что его к вере привело чувство благодарности. В его жизни было много моментов, когда она могла пойти наперекосяк, но он вдруг явственно понял: жизненный путь — не бесцельное движение, но дорога к Богу, на которой Бог никогда не оставляет человека, всегда предлагая ему шанс отыскать верный выход. А он столько раз пытался убегать от Бога, уйти с этого спасительного пути, что изменить эту ложную привычку смогло только чувство глубокой благодарности. Второе признание сделал известный кинорежиссер из Польши. На вопрос о том, как ему удалось остаться верующим человеком в коммунистическое время, когда многие расплатились свободой за свои взгляды, он ответил примерно так: «Я благодарен Богу за то, что в моей жизни не было ситуаций, когда я должен был бы выбирать между моей верой и жизнью моих близких. Потому что я не знаю, смог ли бы я выдержать такое испытание». Я лично думаю, что смог бы. Ведь он умел размышлять над жизнью и умел благодарить Бога за все, что Тот ему посылает. "

Словарь. "Плоть" и "умерщвление плоти".

2009-05-23T18:34:08Z

Опять-таки, когда святые отцы говорят о плоти, они имеют в виду две
разные вещи.
1. Плоть, то есть тело, сотворенное Богом и благое по природе своей.
Человек состоит из души и тела, и воскреснем мы в своих телах.
2. Плоть как совокупность страстей, греховных привычек и
хотений, которые диктуют стиль жизни и противостоят серьезному
духовному и телесному христианскому труду - как-то: лень, жадность,
алчность, любовь преизбыточная к комфорту, равнодушие к бедам близких,
ненасытность, сладострастие, все зависимости - наркотическую,
алкогольную, к определеным видам пищи и т.д. То есть все, что
"владеет" человеком, таким образом лишая его свободы, подчиняя
страстям и порокам. Ср. Ап. Павел: "Все мне позволительно, но не
все полезно; все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною."
(1-е Коринфянам 6:12)
Беречь, питать и поддерживать свое тело является обязательным для
христианина: "Ибо никто никогда не имел ненависти к своей плоти, но
питает и греет ее, как и Господь Церковь, потому что мы члены тела
Его, от плоти Его и от костей Его." (К Ефесянам 5:29,30), и нанесение
умышленного вреда своей плоти, как и пренебрежительное отношение к
телу, есть грех по учению Церкви. В то же время победа над плотью во
втором смысле этого слова - необходимость для христианина, без которой
он не сможет быть христианином в собственном смысле этого слова. То
есть достижение того, чтобы тело было одеждой и слугою души, а не
наоборот.

Ответить Богу "да"

2009-05-19T10:07:34Z

Свобода и соблюдение заповедей - это противоположности?...
http://www.foma.ru/article/index.php?news=3450

katexizator @ 2009-05-16T15:18:00

2009-05-16T13:12:08Z

В христианстве человечество получило возможность вновь вступить в животворящее общение с Богом. Христианское богослужение – это место встречи и и совместного действия Бога, нисходящего к человеку и всему творению, и человека, отвечающего на Его зов и восходящего к Богу.
Неоднократно высказывались сомнения в нужности внешних обрядовых и символических действий для этого взаимодействия в богослужении. Но подобные сомнения основываются на подспудном убеждении в малозначимости тела человека по сравнению с его душой – а это противоречит христианскому учению о природе человека, согласно которому человек – это не душа только, но душа, соединенная с телом. Поэтому и в богослужении духовное содержание тесно связано с внешними проявлениями. Богослужение не есть просто совершение человеком неких действий, это именно сотрудничество, взаимодействие человека и Бога.
В православном богослужении по его сути нет «зрителей», всякий пришедший – участник и совершитель богослужения, наравне со священнослужителями. По слову апостола, все христиане есть «царственное священство» (2 Петра 2, 5-9). В христианстве существует институт священнослужителей, но они в отличие от многих религий не являются отделенной от народа группой, выполняющей функцию посредников между Богом и народом: священство в Церкви – это служение возглавления общины, или говоря по-церковному – предстоятельства.
Евхаристия, шире известная как Литургия (или вовсе обедня) – высшая степень общения Бога и человека и основное богослужение Церкви, богослужение по преимуществу. Вокруг Евхаристии, как вокруг центра, вытроены и сама Церковь, и ее священно действия и таинства – все они имеют и источником, и целью именно Евхаристию, в переводе с греческого – Благодарение.
Но евхаристическое собрание, имеющее своим прообразом Тайную Вечерю, кто-то должен возглавлять, занимая место Христа и обращаясь к Богу от имени присутствующих. Поскольку всякое служение в церкви благодатно, то глава общины, предстоятель – епископ, священник, а также помогающие им диакон и низшие клирики – долже быть поставлен на это место епископом, имеющим апостольское преемство (о нем позже), о котором свидетельствует историческое единство Церкви.
Конечно, участие в богослужении не есть только этическая обязанность верующего – это естественная потребность христианина, такая же как физические потребности в пище и воде. Но не только потребность, а и радость – как встреча с дорогим, близким и любимым Существом. Конечно, общение с Господом происходит не только во время богослужения – но именно богослужение является смысловым центром богообщения, собственно – Церковью, сообществом верующих во главе с Самим Христом, собравшимися для совершения Евхаристии, Благодарения.
Богослужение наполнено покаянными, просительными и славословящими, благодарственными песнопениями и молитвами, совершаемыми народом во главе со предстоятелем (исторические коллизии привели к замене участия всего народа – хором и произнесению основных, важнейших молитв священником «про себя» - что, к счастью, сейчас постепенно отходит в прошлое и сменяется первоначальным ходом богослужения).
Формы богослужения и богослужебные тексты сложились исторически и содержат церковный опыт общения с Богом. Но смотреть на них извне и участвовать в богослужении - это настолько же разные вещи, насколько смотреть на музыкальный инструмент - и играть на нем, создавая и слыша музыку (по сравнению митр. Антония Сурожского).

В богослужении находит отражение и то обстоятельство, что человек живет во времени, и само время - это та среда, в которой человек призван вступить в общение с Богом, сущим вне времени, над временем и пространством. Поэтому в Церкви кроме Таинств, позволяющих человеку выйти из течения времении приобщиться к вечной реальности, существуют службы, посвященные определенным временам суток, дням недели и года.
В связи с этим надо сказать и о церковных праздниках. Это не просто «памятные даты»; христианский православный праздник – это выход за границы времени и пространства и тАинственное, как принято говорить – то есть необъяснимое, но реальное участие в самом празднуемом событии, а не только воспоминание о нем.

О смирении.

2009-05-08T19:10:38Z

Митрополит Антоний Сурожский.

Говорить о смирении всегда трудно, потому что, в общем, по-настоящему не знает смирения тот, кто не смирился. Но кое-что все же можно сказать, чтобы найти какое-то направление.

Когда мы думаем о смирении, мы, большей частью, думаем о поведении человека, который, когда его хвалят или говорят о нем что-то хорошее, старается доказать, что это не так; или о поведении человека, который, когда ему приходит мысль, что он сказал что-нибудь хорошее или сделал правильное, старается отвести эту мысль из страха возгордиться. Оба подхода мне кажутся неправильными не только по отношению к самому себе, но и по отношению к Богу: считать, что раз я это сделал или сказал, это не может быть хорошо, или что признание в себе доброго может повести к гордыне, - ошибочно. Надо просто перестроиться: если Бог дал мне сказать что-нибудь истинное, доброе, правильное или сделать что-нибудь достойное и Его, и меня как человека, я должен научиться благодарить Его за это. Не приписывать себе в заслугу - да; но не отрицать самой вещи и переключиться с тщеславия или гордыни на изумленное, умиленное благодарение.

Это первое, что надо сказать о смирении, потому что это первая задача, которая стоит перед каждым из нас. Ложное смирение - одна из самых разрушительных вещей; оно ведет к отрицанию в себе того добра, которое есть, и это просто несправедливо по отношению к Богу. Господь дает нам и ум, и сердце, и волю добрую, и обстоятельства, и людей, которым можно сделать добро; и надо его делать с сознанием, что это - добро, но что это не наше, а Божие, что нам это дано.

Второе: смирению противопоставляются, большей частью, гордыня или тщеславие. Между той и другим - очень большое различие.

По-настоящему гордый человек - это человек, который не признает над собой ни Божьего, ни человеческого суда, который сам себе закон. В жизни аввы Дорофея есть рассказ, как он посетил один монастырь и ему сказали об очень молодом монахе как об образце смирения: он никогда не гневался, никогда не возмущался, никогда не возражал, когда его порочили или унижали. И Дорофей, который был опытен в духовной жизни, не поверил; он вызвал этого монаха и спросил: "Каким это образом, при всей твоей молодости, ты достиг такого совершенства, что когда тебя порочат, унижают, оскорбляют, ты никогда не возмущаешься?". И этот молодой монах ответил: "Что мне возмущаться, когда какие-то псы на меня лают?" Его духовное состояние было не смирением и не примиренностью, а совершенной свободой от человеческого не только осуждения, но и простого суждения, мнения; что о нем говорили люди - его не касалось, он сам себе был судьей, он был мерилом всего для себя. И если исходить из этого, то, разумеется, Божий суд также отстраняется, остается только собственный суд. Это состояние предельного, замкнутого одиночества; это состояние, когда у человека больше нет Бога и нет суда вне его самого.

Очень сильно отличается от этого тщеславие. Тщеславие заключается во всецелой зависимости от мнения или суда людского, но не от суда Божия. Тщеславный человек ищет похвалы, ищет одобрения, причем самое унизительное то, что он ищет похвалы и одобрения от таких людей, мнения которых он даже не уважает, - лишь бы они его хвалили. И в момент, когда кто-то начинает его хвалить или просто одобрять, хвалящий вдруг приобретает в его глазах всякие качества ума и сердца, делается в его глазах умным и справедливым судьей. И есть в этом другая сторона: если мы начинаем надеяться, что кто-нибудь нас похвалит, то мы ищем похвалы не за самое высокое, не за самое благородное, не за то, что достойно и Бога, и нас, а за что попало. И в конечном итоге мы мельчаем, потому что ищем одобрения за что угодно, лишь бы нас одобрили; одобряют же нас безрассудные люди, которые не имеют строго Божьего критерия для суда, суждения, и одобряют они нас; конечно, по пустякам. И получается, что тщеславный человек зависит всецело от людского мнения и одобрения; для него катастрофа, когда о нем судят строго или как-то его отрицают; и вдобавок, лишь бы только заслужить похвалу, он довольствуется очень малым, самыми ничтожными вещами.

Смирение, если говорить о русском слове, начинается с момента, когда мы вступаем в состояние внутреннего мира: мира с Богом, мира с совестью и мира с теми людьми, чей суд отображает Божий суд; это примиренность. Одновременно это примиренность со всеми обстоятельствами жизни, состояние человека, который все, что ни случается, принимает от руки Божией. Это не значит, что случающееся является положительной волей Божией; но что бы ни случилось, человек видит свое место в этой ситуации как посланника Божия.

Внутренняя примиренность с обстоятельствами, с людьми не означает, что мы должны рассматривать все обстоятельства и всех людей, как будто они добрые, но означает, что наше место - в их среде для того, чтобы мы внесли туда нечто.

По-настоящему гордый человек - это человек, который не признает над собой ни Божьего, ни человеческого суда, который сам себе закон.
Теперь, если от русского слова, приводящего к мысли о примирении, внутреннем покое, строе внутреннем, перейти к тому, как скажем, латинский язык и производные от него языки определяют смирение, это тоже дает нам интересную картину. Слово humilitas происходит от humus т.е. "плодородная земля" и просто "земля". И если взять землю как притчу, то вот - она лежит безмолвная, открытая под небом, и семя; она принимает навоз и все, что мы выкидываем из нашей жизни; в нее врезается плуг и глубоко ее ранит, и она остается открыта, безмолвна, и она все принимает и из всего приносит плод. По мысли некоторых писателей, смирение - это именно состояние человеческой души, человеческой жизни. Которая безмолвно, безропотно готова принять все, что будет дано, и из всего принести плод.

И вот, когда мы ищем смирения, мы можем ставить перед собой вопрос: как мы относимся к тому, что Господь нас посылает в ту или иную обстановку? С внутренним миром или с протестом, с разборчивостью? "Я не этого хочу, я хочу добра, Ты должен был послать меня в ту обстановку, где все вокруг добрые и будут меня вдохновлять, помогать, нести на руках; почему Ты меня посылаешь в обстановку, где все - мрак, где все - плохо, где все - дисгармония?"

Это наша обычная реакция, и это один из показателей того, что наша реакция не смиренна. И когда я говорю "смиренна", речь не о том, чтобы чувствовать себя или сознавать себя как бы побежденными: "Что же я сделаю против воли Божией - смирюсь". Нет, не побежденность, а активное смирение, активная примиренность, активный внутренний мир делают нас посланниками, апостолами, людьми, которые посланы в темный, горький, трудный мир, и которые знают, что там их природное место или благодатное место.

Продолжая эту тему земли: Феофан Затворник в одном из своих писем пишет своей корреспондентке: "Изумляюсь... Вы отправились на грязевые ванны лечить свой ревматизм, а когда на Вас льют помои, чтобы исцелить Вашу душу от ее недостатков, - Вы жалуетесь". Такая постановка вопроса очень интересна. На самом деле, грязевые ванны мы выбираем, а помои, которые на нас льют, за нас выбирают другие - и мы жалуемся. И в этом почти всегда вся разница. Смирение - очень сложная тема в том смысле, что это слово покрывает много понятий. Кто-то из английских писателей сказал, что смирение - это прежде всего реализм; когда на мысль, будто я гениален, я спокойно себе отвечаю: не будь дураком, ты очень посредственный человек! - это начало смирения, которое происходит от реального видения вещей. Реализм в этом отношении может быть воспитан даже чувством юмора: сделал что-нибудь, чувствуешь, что это очень здорово, а посмотришь на себя и... Моя мать мне как-то сказала: "Сбил-сколотил - готово колесо; сел да и поехал - ай хорошо! Оглянулся назад - одни спицы лежат!" И вот часто можно было бы на себя посмотреть так, даже не со злой улыбкой, а просто с улыбкой: какой ты смешной, чего ты пыжишься!.. (Немножко из смежной области. Помню, в детском летнем лагере кто-то из моих товарищей разозлился, пришел в страшную ярость; и наш руководитель вместо того, чтобы его остепенить, взял зеркало и поставил перед ним; когда тот увидел свою физиономию, свое выражение лица, у него вся ярость спала, потому что таким ему быть ничуть не хотелось: можете себе представить, на что похоже миловидное лицо, которое вдруг исказится бешенством). И если так к себе относиться, то очень часто у нас рождался бы тот род смирения, который происходит просто от реализма.

Самый же глубокий род смирения, смирение святых. Происходит от того, что они видели своим духовным взором красоту Божию и святость Божию, дивность Божию; и не то чтобы сопоставляли, сравнивали себя, но бывали так поражены этой неописуемой красотой, что оставалось только одно: пасть ниц в священном ужасе, в любви, в изумлении; и тогда уже о себе и не вспоминать просто потому, что красота такая, что неинтересно уже думать о себе: кто же станет смотреть на себя, когда можно смотреть на что-то, превосходящее всякую красоту?

katexizator @ 2009-03-04T15:31:00

2009-03-04T12:32:00Z

В первое воскресенье Великого поста Православная Церковь отмечает праздник Торжества Православия. О духовном содержании праздника — проповедь митр. Антония Сурожского (1914—2003).

Мы празднуем сегодня день Торжества Православия. О каком торжестве идет речь? Когда мы сейчас озираемся вокруг, когда смотрим в глубины родного нам, дорогого Православия, — сколько мы видим побежденности, удручения, как мало, казалось 6ы, причин торжествовать.

Но мы не торжествуем только, или, вернее, мы вовсе не торжествуем о видимой славе Православия; торжество Православия мы видим в двух вещах. Во-первых, в том, что православные люди, рассеянные по лицу земли или собранные в плотные народные общины, несмотря на гонения, несмотря на громадные трудности, сохранили в чистоте свою веру, сохранили благоговейно свое богослужение, сохранили путь духовный, который вам завещан Христом в Евангелии и Отцами Церкви в течение всех веков нашей церковной жизни.

Мы можем ликовать об этом; мы можем благоговеть перед людьми, которые в течение всех тысячелетий устояли в вере чистого исповедания, в духовности подлинно евангельской, и сохранили нам наше драгоценное, глубокое, поучительное богослужение. Но мы знаем, что как бы ни хотел человек быть верным, сколько бы ни напрягал он свои силы, он бывает легко побеждаем, если не Сам Господь даст ему силу, если не благодать Божия будет сражаться за него.

И, в конечном итоге, торжество Православия, о котором ликует наше сердце, потому что оно и на будущее дополняет нас надежды, это победа Божия в немощи человеческой, над нами и в нас, среди нас, в течение уже прошедших тысячелетий. Торжество Православия — это день, когда мы ликуем, что Бог остался непобежденным человеческим грехом, грехом ума, холодностью и неустойчивостью сердца, колебаниями воли, грехами плоти. Бог остался непобедим в Церкви Христовой, Бог остался непобедим в отдельных, конкретных личностях — в этом великая наша радость.

Но Торжество Православия было учреждено по более частному случаю. После Седьмого Вселенского Собора, когда Православием была окончательно одержана победа над иконоборчеством, было установлено это празднество. О чем оно говорит?

О том, что Церковь отстояла право, отстояла и долг наш поклоняться иконам Христа, Божией Матери и святых. Она этим отстояла и истину Боговоплощения, истину, что Бог Себя являет, Себя открывает образно; может быть, несовершенно, но Он открывается нам в тех образах, которые мы о Нем составляем. Эти образы — не только иконы, словесные иконы, как говорит о них Андрей Критский, — в догматах Церкви, в учении Отцов. И, в конечном итоге, опять-таки образно, открывается вам Бог в людях, потому что каждый из нас носит в себе образ Живого Бога.

Литургия святого Василия Великого говорит о Христе, что Он — печать разнообразная, открывающая нам в Себе Отца. Он — образ совершенный, Он есть Истина, Он есть совершенный Бог, так же как и совершенный Человек. Но и в нас пребывает сияние и печать этого образа.

И, ликуя сегодня о Торжестве Православия, мы радуемся, что воплощением Сына Божия Бог открывается нам плотью во Христе; ликуем, что наш тварный мир таков, что полнота Божества может обитать среди нас телесно, что через это Бог может стать выразимым образно и что, вглядываясь в иконы, и, прежде всего, — в живые иконы, каковыми являются люди, если мы только умеем отстранить человеческую немощь, затемняющую наше зрение, зрячими глазами, как бы прозрачно, видеть через человеческую немощь пребывающий образ Божий, мы можем поклоняться Живому Богу среди людей, в людях. Не напрасно Отцы Церкви говорили: «Кто видел брата своего, тот видел Бога своего...»

Будем поэтому хранить благоговейное отношение друг ко другу, потому что мы — явление, образ, икона; будем благоговейно хранить нашу веру в догмат о почитании святых икон, который выражает безусловную веру, что Бог стал Человеком. И будем ликовать о том, что из поколение в поколение Бог побеждает в нашей немощи, побеждает и покоряет нас Себе, и будем отдаваться Богу, чтобы эта победа была совершенна, чтобы Он победил до конца — не только в прошлые века, но ныне, в нас, и чтобы сияние Его славы было явлено миру, который лежит в скорби и искании. Аминь.

Словарь. О воле.

2009-02-02T22:00:55Z

Когда святые отцы говорят о воле, они имеют в виду две разные вещи.
1.
Волю, как свободу, неотъемлемый дар Божий; способность свободно и разумно
выбирать - и быть верным сделанному выбору.

2. "Волю свою", т.е. хотение, основанное на эгоцентризме в любой его форме.
Согласно святым отцам, воля - это способность души к самоопределению,
способность свободно выбирать. Изначально она была благой и полностью
свободной, но после грехопадения стала поврежденной, склонной ко греху
(наверное, это можно сравнить с алкогольной или наркотической
зависимостью, см. ап. Павел: 19 Доброго, которого хочу, не делаю, а
злое, которого не хочу, делаю. (К Римлянам 7:19)) Именно в этом ключе
надо понимать аскетические рекомендации и эпизоды из житий святых, где
речь идет об отсечении своей воли. Имеется в виду, конечно же, не
собственно воля, как свобода, а именно греховное хотение, основанное
на эгоцентризме в любой его форме. Но воля как именно воля для
спасения и христианского делания необходима - во-первых, отношения с
Богом, исполнение Его заповедей и твердость в выборе возможны только
при наличии постоянной и сильной воли, во-вторых, в христианстве нет
гуруизма, и послушание духовному отцу происходит не
бездумно-безвольно, а как раз на основе свободного доверия, доброй
воли к послушанию (любой пробовавший знает, сколько на это требуется
волевого труда над собой!). То есть, человек призван иметь твердую
свободную волю и направлять ее к сотрудничеству, синергии с Богом, и
отсечь деспотизм собственного сиюминутного эгоцентричного хотения.

Словарь. Таинство, обряд, традиция.

2009-01-20T22:53:36Z

Необходимо различать Таинство, обряд и местную традицию церковной общины (про устойчивые заблуждения я здесь говорить не буду). Таинство - это суть и смысл происходящего взаимодействия человека и Бога, грубо говоря, это то, что происходит. Не совсем верно считать, что Таинств в Церкви всего семь - это формалистическое воззрение в Православной Церкви недавнее, где-то с 16 века, проникло в Православие благодаря увлеченности западной, католической богословской мыслью. Традиционным и естественным для Православия является знание, что все, происходящее в Церкви с человеком - есть Таинство, и сама Церковь, ее бытие и смысл являются Таинством - Таинством Тела Христова. Центральное и смыслообразующее Таинство в Церкви - это Евхаристия, Причастие Тела и Крови Христовых, приобщаясь которых, человек соединяется с Христом и телом, и душею - с тем, чтобы с Ним и Им жить в мире и - в себе и собой созидать грядущее Царствие Божие, мир исцеленный. Именно поэтому и в этом ключе обретают смысл все прочие священнодействия Церкви, они построены вокруг Евхаристии и ею питаются в основе, таким образом, невозможно именно по сути, а не формалистически, отделить в Церкви Таинства и как бы "менее значимые" священнодействия, разве что по принципу "Евхаристия и все остальное". Лучше всего об этом пишет о. Александр Шмеман.

Обряд - это внешняя форма Таинства. Если таинство - это то, что происходит, то обряд - это то, как (не по сути, а по действиям) происходит. Собственно само по себе слово "обряд" значит "одежда". Обряд - это одежда, одеяние Таинства. Для чего обряды четко и строго расписаны, до малейшей мелочи? Именно для того, чтобы дать полную свободу каждому молящемуся, участнику богослужения, всему собранию - освобождая их от зависимости от наличия или отсутствия вдохновения у священнослужителя или того, кто проводит богослужение, а так же от зависимости от того, в каком именно настроении священнослужитель. Церковное богослужение очень богато самыми разными, даже внешне противоположными интонациями, и все участвуют в нем на равных, нет более и менее ценных участников в очах Божиих. Поэтому грустен человек или счастлив, просит он, благодарит или просто внимает, впитывает - он легко найдет именно свою струю, именно для него звучащие слова в любом богослужении. Всегда. Именно поэтому и чтецы читают без интонаций в церквях - их этому учат специально, чтобы они не давили своим восприятием текста на всех присутствующих, чтобы каждый мог услышать текст по-своему. Таким образом, обряд - это одеяние, форма Таинства, неизменная именно для того, чтобы Таинство было всегда узнаваемо, было всегда собой, и и чтобы оно всегда было общим делом, для каждого участника, а не формой саморвыражения священнослужителя (как во многих протестантских деноминациях).
Ну а местные традиции церковного народа - это особенности, с которыми совершаются обряды, или особенности благочестия - драгоценные исторически и для местной общины важные, но догматически совершенно никакой важности не имеющие.

Притча О званных на пир

2008-12-30T07:04:42Z

Митрополит Антоний Сурожский

----

Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Вдумаемся несколько минут в притчу, которую мы слышали сегодня. Некий
человек пригласил самых своих, видимо, близких людей на пир, - то
есть, разделить с ним его радость, вместе с ним побыть в радости его.
И все эти приглашенные один за другим отказались. У каждого была своя
причина: один купил клок земли, крепко осел на этой земле, овладел ей,
стал хозяином, и не было у него уже времени и охоты разделить чужую
радость, - у него была своя. Другой человек купил пять пар волов, ему
надо было работать, у него была задача в жизни, ему некогда было
погружаться в радость другого человека, быть бездельно в чужой
радости, когда у него было свое земное дело, творчество. Третий
женился, - он нашел свою радость и потому не до чужой радости ему
было. Все отвернулись от своего друга потому, что нашли что-то, что их
занимало больше дружбы, больше любви, больше верности.

Не такова ли наша судьба? Господь нас зовет разделить с Ним жизнь, Его
жизнь, разделить с Ним вечную, небесную жизнь и, значит, и вечную
радость. И мы говорим: Да, Господи, придем, но придем тогда, когда
нечего нам будет делать на земле. А пока есть клок земли, к которому
можно прилипнуть сердцем, пока есть дело, которым можно увлечься и
опьянеть, пока есть своя радость, пусть маленькая, но своя - до Твоей,
Господи, радости мне дела нет. Придет время, когда отойдут от нас эти
радости, может быть, тогда вспомним о том, что Ты нас приглашал к
Себе. Может быть, когда своего не будет, поживимся чужим, Твоим...
Разве не так мы живем? Каждый к чему-то сердцем прилип, каждый чем-то
увлекся до опьянения, каждый ищет своей радости, а жизнь течет.

Господь пришел на эту землю и открыл нам Свою радость. Он пришел на
эту землю и всю ее так полюбил, что если мы с Ним были бы, она вся
была бы наша, но не собственнически, не так, как хозяин переживает
обладание землей, а как художник видит красоту и, свободный от
обладания, ликует об этой красоте. Господь вошел в жизнь и творит
дело, и зовет нас стать участниками этого дела, дела преображения
жизни, преображения мира, превращения земли в Царство Небесное. Но это
требует большого сердца и широко раскрытой души, это требует того,
чтобы не только свое, но и чужое дело считать своим. Так должна
открыться наша душа, чтобы дело Божие стало нашим делом, и чтобы мы
могли забыть свои поделки для большого дела Божия.

У каждого из нас сердце раскрывается любовью к кому-нибудь, а Господь
нам говорит: твое сердце слишком узко, открой его шире, полюби любимых
и нелюбимых, полюби своих - но и чужих, полюби жертвенной любовью,
способной себя забыть... Но этого-то ни мы, ни люди, описанные в
притче, не умеем сделать: именно себя забыть мы не умеем, и мы ждем,
чтобы нас забыла земная радость, чтобы нам вспомнить о радости
небесной. И проходит жизнь, и проходим мы мимо жизни, потому что мы
могли бы и теперь этой жизнью жить. Господь вам говорит: Ищите прежде
всего Царство Небесное, - но Он не прибавляет: а другое все будет у
вас отнято, - наоборот, Он говорит: все остальное приложится к тому...

Неужели мы не можем понять, что Господь пришел на землю, чтобы дать
нам жизнь, и жизнь с избытком, чтобы вся жизнь стала нам родная, а не
какой-то малый клочок ее, чтобы все дело, все творчество, весь путь
земли стал бы нашим, - а не только малое, малое, что мы можем сделать
за короткое время земной жизни. И о том говорит Он, что любовь наша,
которая охватывает столь немногих, может их удержать полностью, только
если она забудет об обладании и вспомнит о бесконечном просторе любви
Божией. Аминь.
----

* - Интернет версию проповеди можно посмотреть на странице:
http://www.mitras.ru/serm.htm

Предыдущие проповеди можно выбрать в архиве:
http://www.mitras.ru/archive.htm

Форум библиотеки:
http://www.mitras.ru/wbb2/

Мы вводим еще тему "словарик". Итак :-)

2008-12-04T14:47:50Z

Искушение, родственные слова "искусность", "искусство". Некое испытание (как правило религиозного или нравственного порядка), являющееся частью жизни любого человека. Часто понимается в смысле "соблазн" - нечто, что притягивает, обольщает.

"С великою радостью принимайте, братия мои, когда впадаете в различные искушения" (Послание ап. Иакова), поскольку искушение, будучи успешно преодолено, делает человека искусным - приобретшим некий навык в преодолении соблазнов. Искушение в таком случае - очень полезная вещь, поскольку необходима для развития.
Однако, есть важный момент. Как и любое испытание или упражненние оно полезно только тогда, когда человек может его преодолеть. Если он этого не делает и поддается соблазну, ему становится ещё хуже. (То, что нас не убивает, делает нас сильнее, но а вдруг убъет? Грехи ведь не зря называют "смертными". Или например покалечит.) А посему в христианской традиции считается чрезвычайно самонадеянным искать искушений на свою голову и специально ходить в те места, где эти искушения живут. Господь сам пошлет нужные искушения, поскольку Он как раз знает, какие посылать. Не надо специально искать себе искушений - жизнь их сама предоставит в нужном количестве, да ещё таких, которые нельзя не принять. Поэтому христианин как раз старается всячески искушений избегать, но коль скоро они случились, это хорошо.
"Не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого" - это как раз об этом. "Не введи" - я сам этого не хочу. А дальше идет интересная конструкция греческого языка, где "но" означает "но если это все-таки произошло", то есть если таки ввел, то тогда, пожалуйста, не дай ему взять надо мною вверх.
Кстати, человек, который так живет, не обязательно становится приятнее в жизни. Есть такой образ со стаканом: если в стакан насыпать растолченного мела, то мел осядет и вода будет казаться чистой. Если же воду в стакане возмутить, она станет мутной. Примерно так ведет себе и душа. Если человек не подвергается искушениям, она кажется чистой, но на дне у ней могут быть целые залежи. Когда приходит искушение, всякая муть поднимается со дна, и человек обычно винит в этом именно искушение, а не себя самого, хотя мел-то его. И преодоление искушения как раз помогает извлечь частичку этого мела с той поверхности души, которая нам доступна.
Бывают случаи, когда на это надо пойти из-за любви, верности, или порядочности. А ещё есть запланированная борьба с конкретным грехом в христианской аскетической практике, но даже в этом случае сам человек никаких искушений сам себе не ищет, а просто внимательнее смотрит на жизнь, в поисках конкретных искушений. Есть ещё случаи духовного руководства, но о них с другой статье.

Еще о посте.

2008-11-29T13:17:14Z

Епископ Илларион (Алфеев)

Что же такое пост? Если говорить о внешней стороне, то пост – это телесное воздержание, воздержание от той или иной пищи. В современной практике это прежде всего воздержание от скоромной пищи, то есть мясных, молочных и вообще животных продуктов. ... В строгие посты, кроме того, не разрешается употребление алкогольных напитков. Пост сопряжен также с воздержанием в брачных отношениях.
Но все это – лишь внешняя сторона дела. И мы должны помнить, что соблюдаем посты не ради воздержания от пищи, а для того, чтобы достичь высот на нашем духовном пути. Невкушение той или иной пищи не должно быть самоцелью. Ведь существует много причин, по которым человек не может соблюдать телесный пост, – например, болезнь, старость, нищета. Пост предназначен для людей здоровых, для больных же постом является сама болезнь. Во многих случаях врачи запрещают больным отказываться от скоромной пищи. И нужно помнить, что Церковь никогда и никому не предписывает совершать насилие над своим естеством, не призывает нарушать предписания врачей.
Нельзя, кроме того, налагать узы поста на маленьких детей. Со временем, по мере того, как они растут, мы должны воспитывать в них сознательное отношение ко всему, что существует в Церкви, – к богослужению, к молитве и к посту. Можно приучать детей к некоторым ограничениям в еде, но это должно осуществляться постепенно и не в ущерб здоровью.
Существуют и другие ситуации, когда мы не можем в полной мере соблюдать пост, например, во время путешествий. Христос, переходя из селения в селение, не соблюдал посты – возможно, именно потому, что это не позволял Ему избранный Им образ жизни. Когда мы путешествуем, мы живем в особых, не зависящих от нас условиях. То же самое – когда мы живем у других людей или приходим в гости. Как известно, в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Иногда меня спрашивают: “Что делать, если в постный день приглашают на день рождения, празднование какого-либо события? Можно ли есть то, что предложат хозяева, или надо отказываться от скоромной пищи?” Думаю, вопрос должен ставиться иначе: идти или не ходить? Если мы приняли решение пойти, то сидеть среди радую¬щихся, веселящихся людей с постным лицом, отказываться от предлагаемой пищи, служа молчаливым укором для всех непостящихся, думаю, будет неправильно. Господь Иисус Христос говорил: “Ко¬гда вы поститесь, не будьте унылы, как лицемеры; ибо они принимают на себя мрачные лица, чтобы показаться людям постящимися. А ты, когда постишься, помажь голову твою и умой лице твое, чтобы явиться постящимся не пред людьми, но пред Отцем твоим” (Мф. 6:16–18). Этими словами Хри¬стос показывает, что у поста есть внешняя сторона и внутренняя. И об этой внутренней стороне я хотел бы теперь сказать несколько слов.
Прежде всего, прочитаю небольшой отрывок из Книги пророка Исаии:
Почему мы постимся, а Ты не видишь? смиряем души свои, а Ты не знаешь? Вот, в день поста вашего вы исполняете волю вашу и требуете тяжких трудов от других. Вот, вы поститесь для ссор и распрей и для того, чтобы дерзкою рукою бить других; вы не поститесь в это время так, чтобы голос ваш был услышан на высоте. Таков ли тот пост, который Я избрал, – день, в который томит человек душу свою, когда гнет голову свою, как тростник, и подстилает под себя рубище и пепел? Это ли назовешь постом и днем, угодным Господу? Вот пост, который Я избрал: разреши оковы неправды, развяжи узы ярма, и угнетенных отпусти на свободу, и расторгни всякое ярмо; раздели с голодным хлеб твой, и скитающихся бедных введи в дом; когда увидишь нагого – одень его, и от единокровного твоего не укрывайся. Тогда откроется, как заря, свет твой, и исцеление твое скоро возрастет, и правда твоя пойдет пред тобою, и слава Господня будет сопровождать тебя. Тогда ты воззовешь, и Господь услышит; возопиешь, и Он скажет: “Вот Я!” Когда ты удалишь из среды твоей ярмо, перестанешь поднимать перст и говорить оскорбительное, и отдашь голодному душу твою, и напитаешь душу страдальца: тогда свет твой взойдет во тьме, и мрак твой будет как полдень; и будет Господь вождем твоим всегда, и во время засухи будет насыщать душу твою и утучнять кости твои, и ты будешь, как напоенный водою сад и как источник, которого воды нико¬гда не иссякают (Ис. 58:3–11).
Как видите, уже в ветхозаветные времена существовало ясное представление о том, в чем должен заключаться пост. “Почему мы постимся, а Ты не видишь?” – вопрошает Бога постящийся. Это происходит потому, что на первое место поставлено не главное. Пророк говорит, что если человек постится “для ссор и распрей, и для того, чтобы дерзкою рукою бить других”, то такой пост не угоден Богу.
Нередко в христианской среде можно наблюдать такую картину. Люди живут весело, дружно, но наступает пост – и они озлобляются, раздражаются, ссорятся друг с другом. Происходит это отчасти потому, что, воздерживаясь от пищи, люди тем самым смиряют свое физическое естество, приглушают телесные страсти. А страстная энергия требует какого-то выхода; и вот, она выплескивается на других людей. Если такое происходит, постящийся должен понимать: его пост – именно тот неугодный Богу пост, о котором говорит пророк Исаия. Мы должны поститься не для “распрей и ссор”, но для того, чтобы примириться с Богом и друг с другом. Пост должен высвобождать нашу духовную энергию для добрых дел.
По словам пророка, пост заключается в том, чтобы одеть нагого, накормить голодного, разделить хлеб свой с ближними. Сущность поста выражена в словах: “отдай голодному душу твою”. Пост – это время, когда мы должны забыть о себе, научиться жертвовать собою ради других. Время ... поста дано нам именно для того, чтобы мы пересмотрели свою жизнь в этой перспективе. Это гораздо важнее и гораздо труднее, чем просто воздерживаться от какой-то пищи. Если в несоблюдении поста телесного мы нередко можем найти себе оправдание (болезнь, путешествие, недостаток материальных средств и т. д.), то в том, что мы не работаем по-настоящему над своей душой, над своим сердцем, нам нет извинения.
О смысле постного подвига напоминают нам так¬же стихиры, которые поются в начале Великого поста:
Братие, постясь телесно, будем поститься и духовно: развяжем всякие союзы неправды, расторгнем препятствия к необходимым изменениям, разорвем неправедные писания, дадим алчущим хлеб и приютим нищих и бездомных, дабы получить от Христа великую милость... Придите, верующие, и будем во свете делать дела Божии, как днем, будем ходить честно, благообразно, избавимся от несправедливого обвинения ближнего, не стараясь столкнуть его с пути на соблазн другим. Оставим сладострастие плоти, возрастим данные нашей душе дарования, и приступим ко Христу, в покаянии взывая: Боже наш, помилуй нас.
Церковь призывает нас отнестись к посту творче¬ски: “возрастим данные нашей душе дарования”. Пост – это время, когда мы высвобождаем себя для того, чтобы душа наша раскрылась по отношению к Богу, к Церкви и к людям. ...Пост этому особенно помогает. Не случайно он по времени выпадает на весну. В течение года природа проходит определенный цикл: возрастание, затем цветение, зрелость, увядание и долгая изнурительная зима. Это можно сравнить с состоянием нашей души. Бывают времена, когда душа наша возрождается, расцветает, но потом снова охладевает, мы становимся равнодушнее, погрязаем в наших земных делах: наступает осень, затем зима души. Но всякий раз ...пост приходит как новая духовная весна, давая нам возможность духовно обновиться, процвести цветами добродетелей, принести плоды покаяния. ... пост готовит к Страстной седмице, к встре¬че со Христом. Смысл, цель и сердцевина поста заключается именно в том, чтобы, подражая Христу, мы все более и более к Нему приближались; в том, чтобы, очищая душу и тело, мы оказывались все более способными воспринять в себя ту духовную Весть, – преображающую, исцеляющую и воскрешающую, – которую приносит нам Господь Иисус Христос. В пасхальную ночь мы услышим слова Иоанна Златоуста о том, что и постившиеся, и не постившиеся должны насладиться духовным пиром и напитаться от духовного Агнца, Который есть Христос. Но я думаю, что многие из вас по собственному опыту знают, насколько полнее бывает восприятие служб Страстной седмицы и радость праздника Пасхи, если мы достойно и по-христиански провели пост; насколько лучше чувствует себя наша душа, насколько охотнее откликается она на все то, что слышит в Церкви в страстные и пасхальные дни, если мы прошли через подвиг поста.
В ... посту каждый из нас может взять на себя какой-то духовный подвиг. Можно, например, дать себе зарок в течение поста никого вслух не осуждать. Если нам удастся шесть недель продержаться, никого не осуждая, это уже будет великое дело. Конечно, это не значит, что мы должны воздерживаться от осуждения лишь во время ... поста, но поскольку мы осуждаем друг друга еже¬дневно, дадим себе шанс и возможность хотя бы на время замкнуть уста для всякого слова осуждения. И если нам это удастся, мы увидим, насколько изменится наше отношение к другим людям после нескольких недель такого духовного упражнения.
Можно также дать себе зарок в течение поста ни с кем не ссориться, никого не обижать. Это бывает очень трудно – не раздражиться на наших ближних или на сослуживцев. Но если мы сможем хотя бы в дни поста воздержаться от раздражения – это будет драгоценнее и для Бога, и для каждого из нас, чем воздержание от той или иной пищи. Господь сказал: “Не то, что входит в уста, оскверняет человека; но то, что исходит из уст, оскверняет человека… Ибо из сердца исходят злые помыслы, убийства, пре¬любодеяния, любодеяния, кражи, лжесвидетельства, хуления” (Мф. 15:11, 19).
У нас есть сердце и уста, то есть наш внутренний человек и то орудие, через которое этот внутренний человек себя проявляет. И если нам не удается сразу же преобразить нашего внутреннего человека, то нужно хотя бы поработать над его орудием. Часто люди спрашивают, как справиться с раздражением, как сделать, чтобы не позволить себе выплеснуть гнев на другого человека. Один из способов – в тот момент, когда гнев подступает к вашему сердцу, уже захлестнул его и готов вылиться в слова, – замкнуть свои уста и не дать им раскрыться до тех пор, пока приступ гнева не пройдет. Подавить в себе гнев, “проглотить” его – это, быть может, процедура неприятная и болезненная, но если научиться хотя бы этому, то затем можно переходить и к работе над собственным сердцем. И время ... поста идеально подходит для того, чтобы сделать первый шаг. Это то самое время, когда, если мы еще не начали работу над собой, мы можем ее начать.

(текст c сокращениями)

Пост. Что это такое и зачем он?

2008-11-29T13:15:55Z

Митрополит Сурожский Антоний

"ПРЕПОЯСАВ ЧРЕСЛА НАШИ"

В отличие от того, что считают и чувствуют многие, период духовного напряжения (скажем, во время Великого поста или говения) это время радости, потому что это время возвращения домой, время, когда мы можем ожить. Это должно быть время, когда мы отряхиваем с себя все, что в нас обветшало и омертвело, для того чтобы обрести способность жить, - жить со всем простором, со всей глубиной и интенсивностью, к которым мы призваны. Пока нам недоступен, непонятен этот момент радости, у нас будет получаться чудовищная и кощунственная пародия; мы, будто бы во имя Божие, превратим жизнь в сплошное мучение для самих себя и для тех, кому придется расплачиваться за наши бесплодные потуги стать святыми. Это понятие радости может показаться странным рядом с предельным напряжением, подвигом воздержания, с настоящей борьбой, и тем не менее радость проходит через всю нашу духовную жизнь, жизнь церковную и жизнь евангельскую, потому что Царствие Божие усилием берется. Оно не дается просто тем, кто беспечно, лениво ждет его прихода. Для тех, кто ждет его таким образом, оно, разумеется, придет: придет в глухую полночь, при дет, как Суд Божий, как вор, которого никто не ждет, как жених, который грядет, пока неразумные девы предаются сну. Не так должны мы ожидать Царствие и Суд. Мы должны вернуться к такому состоянию, которого обычно не можем вызвать даже из своих глубин, настолько оно нам чуждо, - состоянию радостного ожидания Дня Господня, хотя мы знаем, что этот День будет днем Суда. Поразительно слышать в церкви, что мы провозглашаем Евангелие, благовестие о Суде, и провозглашаем, что День Господень - не страх, а надежда, и вместе с Духом Святым Церковь можем сказать: Гряди, Господи, и гряди скоро!.. Пока мы неспособны говорить в таких категориях, нашему христианскому сознанию не хватает чего-то очень важного. Что бы мы ни говорили, в таком случае мы все еще язычники, вырядившиеся в евангельские одежды. Бог для нас еще Бог вдали, и приход Его - мрак и ужас для нас; и суд Его - не искупление, но осуждение наше; и встреча лицом к лицу с Ним - страшное событие, а не час, к которому мы устремлены и ради которого живем.
До тех пор, пока мы не осознаем это, духовное напряжение не может быть радостью, оно непосильно и ставит нас перед лицом суда и ответственности - потому что мы сами должны осудить себя для того, чтобы перемениться и быть в состоянии встретить День Господень, славное Воскресение с открытым сердцем, не пряча лицо, готовые возрадоваться, что он пришел. И всякий приход Господень это суд. Отцы
Церкви сравнивают Христа с Ноем и говорят, что присутствие Ноя среди его современников было одновременно и осуждением, и спасением их. Оно было осуждением, потому что присутствие одного человека, оставшегося праведным, всего лишь одного-единственного человека, который сумел стать святым Божиим, служило доказательством, что это возможно и что грешники, те, кто отверг Бога, кто отвернулся от Него, могли бы быть такими же. Таким образом, присутствие праведника явилось судом и приговором его времени. Но оно же было и спасением его времени, потому что единственно благодаря ему Бог помиловал людей. Это же относится и к приходу Христа.
Есть и другой радостный момент в суде. Суд не есть нечто находящее на нас извне. Придет день, когда мы предстанем перед Богом и будем судимы, но пока наше странничество продолжается, пока перед нами лежит путь, ведущий нас к мере полного возраста Христова - а таково наше призвание, мы сами должны произнести суд над собой. На протяжении всей жизни в нас идет нескончаемый диалог. Вы помните притчу, где Христос говорит: Мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним. Некоторые духовные писатели видели в сопернике не дьявола, с которым, разумеется, никакого примирения, соглашения быть не может, а нашу совесть, которая всю жизнь сопутствует нам и ни на минуту не оставляет нас в покое. Она как бы ведет с нами непрерывный диалог, все время препирается с нами, и мы должны примириться с ней, иначе придет время, когда мы предстанем перед Судьей, и тогда этот соперник выступит против нас обвинителем, и мы будем осуждены. Так что пока мы на пути, суд происходит в нас все время; это диалог, диалектический спор между нашими мыслями, эмоциями, чувствами, поступками и нашей совестью, которая, словно судья, стоит перед нами, и перед которой мы стоим, как перед судьей.
В этом отношении мы очень часто идем во тьме, и тьма эта является результатом помрачения нашего ума, помраченности нашего сердца, помраченности наших очей, и только когда Сам Господь прольет Свой свет в нашу душу, в нашу жизнь, мы можем вдруг увидеть, что в ней дурно и что правильно. Есть замечательное место в писаниях отца Иоанна Кронштадского, где он говорит, что Бог не раскрывает нам уродство нашей души, пока не обнаружит в нас достаточно веры и надежды, чтобы мы не были сломлены зрелищем собственных грехов. Иными словами, когда мы прозреваем все, что в нас есть темное, когда это знание растет и мы все больше понимаем себя в свете Божием, то есть в свете Божиего суда, это означает две вещи: это означает, конечно, что мы с горечью открываем собственное уродство, но также и то, что мы можем радоваться, потому что Бог одарил нас Своим доверием. Он даровал нам новое знание нас самих такими, какие мы есть, какими он всегда видел нас и какими, порой, не позволял нам увидеть себя, потому что мы не вынесли бы этого видения правды. И здесь снова суд оборачивается радостью, потому что, хотя мы и открываем то, что
дурно, это открытие означает, что Бог увидел в нас достаточно веры, достаточно надежды и достаточно силы духа, чтобы позволить нам прозреть, потому что Он знает, что теперь мы в силах действовать. Все это важно, если мы хотим понять, что радость и духовный подвиг неотделимы друг от друга. Иначе постоянное и настойчивое усилие Церкви, слова Божиего открыть нам, что в нас дурно, может привести к отчаянию и омрачению ума и души. Если мы станем чересчур подавленными и падем духом, мы не в состоянии будем встретить Воскресение Христово с радостью, потому что тогда мы поймем, вернее, нам покажется, будто мы поняли, что оно не имеет к нам никакого отношения. Мы во тьме, а Христос - свет. Мы увидим свое осуждение и приговор в тот самый момент, когда должны бы выйти из тьмы в Божие дело спасения, которое - и наше осуждение, и наше спасение.
Итак, первый шаг - познать себя. Грех есть разделенность внутри нас самих и разделенность по отношению к другим; и среди этих "других" нельзя забывать нашего незримого Ближнего, Бога. Поэтому первый шаг в нашей самооценке - измерить это состояние отпадения, отделенности. До какой степени расходятся мои сердце и ум? Направлена ли моя воля к единственной цели или беспрерывно колеблется? Насколько моими поступками руководят убеждения, и насколько они зависят от неуправляемых эмоций? Есть ли во мне цельность? И с другой стороны, насколько я отделен от Бога и от моего ближнего? Это противостояние между нами и ближним начинается в тот момент, когда мы самоутверждаемся, потому что в этот миг мы неизбежно дистанцируемся от другого и отвергаем его. Сартр не случайно сказал: "Ад - это другие". Но коль скоро мы исключаем другого, мы и сами оказываемся в плену безнадежного одиночества, так что в итоге тот же французский писатель сказал: "Ад - это мы сами". Подобное самоутверждение является признаком неуверенности, отсутствия полноты, а также мерой недостатка любви в нас, потому что любовь забывает о себе и утверждает любимых. Оно раскрывает неуверенность в устойчивости нашего бытия и нашу неспособность поверить в любовь других людей. Мы самоутверждаемся, чтобы быть уверенными, что наше существование признано, что самая наша сущность вне опасности, но при этом становимся ничтожно малыми и лишенными содержания, обыденными.
Когда же мы пытаемся оценить самую любовь или, вернее, то количество любви, что есть в нас, мы можем прийти к очень горьким открытиям. Многих ли мы любим? Двоих, троих, едва ли больше, если "любовь" значит, что другой человек для нас важнее, чем мы сами. И что наша любовь значит для них? Всегда ли наша любовь им в радость? Означает ли для них наша любовь освобождение, вызывает ли ответную любовь и ликование? Не слишком ли часто бывает, что если бы жертва нашей любви осмелилась заговорить, она бы взмолилась: "Пожалуйста, люби меня поменьше, но дай мне чуточку свободы! Я пленник твоей любви; оттого, что ты любишь меня, ты желаешь определять все в моей жизни, ты хочешь на свой лад устраивать мое счастье. Если бы только ты не любил меня, я мог бы быть самим собой!" Разве это не случается довольно часто между родителями и детьми, между друзьями, между мужем и женой? Как дорого обходится наша любовь другим и как дешево нам самим; а ведь заповедь Христова гласит, что мы должны любил, друг друга, как Он возлюбил нас. Он полюбил нас до отдачи Своей жизни, мы могли бы начать с гораздо меньшего, чем отдача жизни, - мы могли бы начать с той заповеди, которую Христос дает наиболее эгоистичным из нас: Как хотите, чтобы с вами наступали люди, так поступайте и вы с нами... Вы хотите бить счастливыми - стремитесь к этому, но по справедливости. Уделите своему ближнему ровно столько, сколько требуете для себя. Вы хотите счастья - дайте равную долю счастья; вы хотите свободы - дайте другим ровно такую же меру свободы. Вы хотите пищи - поделитесь пищей; вы хотите любви, бескорыстной и вдумчивой - проявите бескорыстную и вдумчивую любовь.
И кроме того, следует остерегаться того, что свят той Иоанн Златоуст назвал "темной стороной бесовской любви". Очень часто любовь к кому-то оборачивается отвержением других людей, либо потому что в сердцах наших слишком тесно, либо потому что мы считаем своим долгом из чувства преданности одним ненавидеть других, тех, кого они называют своими врагами; но это не христианская любовь - и даже не человеческая любовь. Помню, как я был потрясен, когда в момент вторжения в Чехословакию встретил д-ра Громадку, одного из церковных руководителей этой страны. Я был знаком с ним много лет, и когда мы встретились, он сказал: "Передайте всем, кто любит нас, чтобы они не ненавидели наших захватчиков; те, кто ненавидит одних ради других, играют на руку дьяволу". Он принимал активное участие в сопротивлении, но знал, что истинная битва идет в сердцах людей, между любовью и ненавистью, между светом и тьмой, между Богом и тем, кто человекоубийца искони. Предпочесть одних и любить их, отвергать и ненавидеть других - все это, на какую бы сторону вы ни стали, лишь умножает в целом ненависть и тьму. А дьявол пользуется этим: ему безразлично, кого вы ненавидите; коль скоро вы ненавидите, вы открыли ему дверь, впустили его в свое сердце, ввели его в человеческие взаимоотношения. Любовь, которой учит нас Христос, несовместима с ненавистью к кому бы то ни было: мы должны уметь узнавать Духа Божия и духа заблуждения;, пробным же камнем является смирение и самозабвенная любовь. А любовь охватывает и собственное "я", меня самого.
Мы должны научиться не только принимать нашего ближнего, но принимать и самих себя; мы слишком склонны считать, что все, что нам нравится в нас самих, является нашим истинным "я", а все, что нам самим и другим кажется уродливым, лишь случайно. Мое истинное "я" привлекательно; но обстоятельства пресекают мои лучшие намерения, извращают мои чистые побуждения. Тут стоит вспомнить строчки из переписки старца Макария Оптинского с одним петербургским купцом. Купец писал Макарию, что от него ушла прислуга и знакомые рекомендуют ему одну деревенскую девушку. "Следует ли мне ее нанять?" - спрашивает купец. "Да", - отвечает старец. Через некоторое время купец присылает новое письмо. "Отче, - пишет он, - позвольте мне ее уволить, это сущий бес. С той минуты, как она появилась в моем доме, я непрерывно злюсь и потерял всякое самообладание". И старец отвечает: "Ни в коем случае не выгоняй ее; это ангел, которого Господь послал тебе, чтобы ты мог увидеть, сколько в тебе таилось злобы, которую предыдущая служанка не сумела раскрыть в тебе". Так что не обстоятельства, словно тени, омрачают наши души, и не Бот виноват, хотя мы постоянно во всем попрекаем Его. Как часто мне приходится слышать от людей: "Вот мои грехи..." и тут же, переведя дыхание, они начинают длинную речь о том, что если бы Бот не послал им такую тяжелую жизнь, они, конечно, не грешили бы так много. "Разумется, - говорят мне, - я неправа, но что я могу поделать при эдаком зяте, при моем застарелом ревматизме, да после русской революции..." И сколько раз, перед тем как прочесть разрешительную молитву, я указывал, что примирение между Богом и человеком должно быть обоюдное, и спрашивал кающегося, готов ли он простить Боту все Его ошибки, весь вред, который Он попустил, все обстоятельства, помешавшие ему, доброму христианину, стать святым. Людям это не нравится, однако, до тех пор, пока мы не возьмем на себя всю полноту ответственности зато, как мы воспринимаем свою наследственность, жизненные обстоятельства, нашего Бога и самих себя, мы сумеем справляться лишь с крошечной частью своей жизни и самих себя. Если же мы хотим произнести правдивое и взвешенное суждение о самих себе, мы должны рассматривать себя как целое, во всей нашей целостности.
Кое-что в нас уже сейчас, пусть в зачаточном виде, принадлежит Царству Божиему. Кое-что еще представляет хаос, место запустения, дикую пустыню. Нам надлежит напряженным трудом и вдохновенной верой превратить все это в райский сад. Как сказал Ницше, нужно носить в себе хаос, чтобы дать рождение звезде... И следует верить, что этот хаос может породить красоту и гармонию. Мы должны смотреть на себя трезво, но с прозрением художника, как тот рассматривал материал, вложенный Богом в его руки, из которого он создаст произведения искусства, неотъемлемую часть гармонии, красоты, истины и жизни Царствия. Произведение искусства определяется и прозрением художника, и свойствами имеющегося у него материала. Мы не можем безразборчиво воспользоваться каким попало материалом для любой цели; невозможно выточить из гранита тонкое распятие или сделать кельтский крест из греческого мрамора. Художник должен научиться распознавать особые свойства и возможности данного материала, чтобы вызвать к жизни всю скрытую в нем красоту. Подобно этому, каждый из нас должен научиться, под водительством Божиим и с помощью своих умудренных опытом друзей, распознавать в себе отличительные способности и свойства, как хорошие, так и дурные, чтобы, воспользовавшись ими, создать в конечном итоге такое произведение искусства, каким является наша собственная личность. По слову святого Иринея Лионского, "слава Божия, это полностью раскрывшийся человек".
Путь для достижения этого извилист, и порой ради того, чтобы создавать доброе, мы вынуждены опираться на то, что в дальнейшем придется искоренять. В жизни Махатмы Ганди есть весьма поучительный случай. В конце жизни его обвинили в непоследовательности. "В начале вашей деятельности, - говорили ему, - вы призывали докеров к забастовке, и лишь после того, как они победили, стали поборником непротивления". На это Ганди ответил очень мудро: "Эти люди были трусы; я сначала научил их насилию, чтобы преодолеть их трусость, а затем - непротивлению, чтобы преодолеть это насилие". Не был ли этот его реалистический подход мудрее и гораздо действеннее проповеди смирения и кротости людям, которые прикрыли бы этими святыми словами свое малодушие? Разве не правильнее было для их духовного роста привить им такие побуждения, которые они поймут, и точно знать, что каждый их шаг вперед реален? Иногда нам необходим какой-то толчок, который исходит из далеко не самых благих наших намерений, лишь бы в дальнейшем мы преодолели эту незрелость. Мартин Бубер в своих "Хасидских рассказах" приводит случай с человеком, который спросил раввина, как ему избавиться от праздных мыслей. "И не пытайся! - воскликнул раввин. - Других мыслей у тебя нет, и ты рискуешь остаться вообще ни с чем; постарайся приобрести одну за другой хоть несколько полезных мыслей, и они вытеснят праздные мысли". Это ведь очень близко по смыслу к притче о семи злых духах (Мф. 12,45).
Мы должны всем умом, вдумчиво, очень реалистично и трезво, с живым интересом вглядеться в тот сложнейший материал, который мы собой являем, чтобы распознать все его настоящие и будущие возможности. Но это требует мужества и веры. Быть может, вы помните глубоко трогательные слова юного святого Винцентаде Поль: "Боже, я слишком безобразен для людей, но может быть, Ты приметь меня таким?" Мы все безобразны, но вместе с тем дороги Богу, Который верит в нас. Иначе разве пошел бы Он на риск вызвать каждого из нас к бытию, и не на время, а на всю вечность?
В каждый момент нашей жизни мы можем быть подлинными и реальными, если только решаемся на риск быть тем, что мы есть, а не пытаемся подражать чему-то или подгонять себя под заранее надуманный образ. Но наша истинная сущность не может быть открыта путем простого наблюдения над нашим эмпирическим "я", а только в Боге и через Него. Каждый из нас - образ Живого Бога, но этот образ напоминает старинную картину, поврежденную, вновь записанную или грубо отреставрированную, так что ее уже невозможно узнать. Но в ней все же сохранились какие-то черты подлинника, и специалист, тщательно ее исследовав, может, отправляясь от того, что осталось в ней подлинного, расчистить всю живопись от позднейших записей. Апостол Павел советует нам найти себя во Христе и Христа в себе; вместо того, чтобы сосредоточиваться на том, что в нас дурно, безобразно и греховно, научиться видеть, что в нас уже Богообразно, и, обнаружив это, оставаться верным нашему подлинному и лучшему "я". Вместо того, чтобы без конца задаваться вопросом: "Что во мне дурно?", не лучше ли спросить себя: "В чем я уже подобен Богу? Благодаря чему я в гармонии с Ним? Какой путь я уже прошел к мере полного возраста Христова?" Не будет ли это большим вдохновением в нашем устремлении к совершенству?
Заботы, тревоги, страхи и желания обступают нас со всех сторон, и такое смятение у нас в душе, что мы почти не живем внутри себя - мы живем вне себя. Мы настолько сбиты с толку и одурманены, что требуется прямое Божие вмешательство или продуманная дисциплина, чтобы мы пришли в себя и пустились в тот путь внутрь, которым мы пройдем сквозь себя к Самому Богу. Бог непрестанно призывает нас. Он пытается открыть двери нашей внутренней кельи. Его любовь, мудрая, дальновидная, порой может показаться нам безжалостной. Ангел-хранитель Ермы говорит ему: "Не бойся, Ерма, не оставит тебя Господь, пока не сокрушит или сердце твое, или кости твои!" Мы редко осознаем Божию милость, когда она проявляется через болезнь, тяжелую утрату или оставленность, а вместе с тем как часто только таким путем Бог может положить конец внутренней и внешней суете, которая уносит нас, словно поток. Как часто мы восклицаем: "Ах, был бы у меня хоть краткий период покоя; ах, помогло бы мне что-нибудь осознать, что в жизни есть величие, что вечность существует!" И Бог посылает нам такие моменты, когда нас внезапно настигает болезнь или несчастный случай; но вместо того, чтобы понять, что настало время опомниться, задуматься и обновиться, мы отчаянно боремся за то, чтобы как можно быстрее вернуться к былому состоянию, отвергая дар, скрытый в этом действии Божием, которое страшит нас. А когда приходит большое горе, вместо того, чтобы вырастать в полную меру жизни и смерти, мы полностью погружаемся в самих себя, предаемся саможалению и теряем из вида вечность, в которую могли бы вступить вместе с Тем, Кто, по слову апостола Павла, ныне облекся вечностью.
Однако и способность использовать дарованные Богом обстоятельства требует внутренней и внешней дисциплины и просвященной веры, способной распознавать путь Божий. Такое прозрение вовсе не означает, что мы вправе возложить именно на Бога ответственность за все дурное, что происходит в мире. Согласно древнему христианскому учению, три воли ведут борьбу за судьбы мира: Божия воля, мудрая, полная любви, свободная, всемогущая, неизменно терпеливая; воля сатаны и сил тьмы, всегда злая, однако не имеющая власти над душами человеческими; и воля падшего человека, неустойчивая, колеблющаяся между зовом Божиим и обольщением дьявола, наделенная страшной властью свободного выбора между Богом и Его соперником, между жизнью и смертью, между добром и злом.
Когда мы думаем о духовной дисциплине, мы обыкновенно думаем в категориях правил жизни, умственных правил, молитвенных правил, цель которых - тренировка в том, что представляется нам образцом настоящей христианской жизни. Но если посмотреть на людей, подчинивших себя строжайшей дисциплине такого рода, если самим сделать попытки в этом направлении, мы обычно видим, что результаты оставляют желать лучшего. Обычно это происходит потому, что мы подменяем цель средствами, мы настолько сосредоточиваемся на средствах, что никак не достигаем цели, вернее, достигаем очень малого, не стоившего стольких усилий. Мне кажется, это следствие непонимания того, что такое духовная дисциплина и в чем ее цель.
Мы должны помнить, что дисциплина - не муштра. Слово "дисциплина" связано со словом discipulus, ученик. Дисциплина это состояние ученика, его положение по отношению к учителю и к тому, что он изучает. Если попытаться понять, что значит ученичество на деле, когда оно приводит к дисциплине, мы обнаруживаем следующее. Прежде всего, ученичество означает искреннее желание учиться, решимость научиться любой ценой. Ясно, что слова "любой ценой" могут означать для одного человека гораздо больше, чем для другого. Все зависит от рвения, убежденности или от устремленности к научению. И однако для каждого конкретного человека это происходит "любой ценой". Не так часто находишь в своем сердце искреннее желание учиться. Как правило, мы готовы учиться сколько-то, при условии, что от нас не потребуется слишком уж больших усилий, а конечный результат оправдает их. Мы не уходим в учение всецело, неразделенным сердцем, и в результате часто не достигаем того, чего могли бы достичь. Поэтому, если мы хотим с пользой стать учениками и научиться дисциплине, которая принесет плоды, первое условие - цельность устремлений. Но дается это нелегко.
Мы также должны быть готовы заплатить цену ученичества. Ученичество никогда от начала до конца не дается даром; это постепенное преодоление всякой самости ради того, чтобы вырасти в единство с чем-то более великим, чем наше "я", что в конечном итоге вытеснит нашу самость, завладеет и станет всем в нашей жизни. В опыте ученичества всегда наступает момент, когда на ученика нападает страх; он видит впереди смерть, с которой должно столкнуться его "я". Позднее окажется, что это не смерть, это жизнь - большая, чем его собственная. Но каждый ученик должен сначала умереть, чтобы возвратиться к жизни. Для этого требуется решимость, мужество, вера.
А раз так, ученичество начинается с безмолвия и слушания. Когда мы слушаем кого-нибудь, нам кажется, что мы молчим, потому что не произносим слов; но ум наш непрерывно работает, наши чувства живо откликаются, наша воля соглашается или не соглашается с тем, что мы слышим; более того, сколько мыслей и чувств, не имеющих никакого отношения к слушаемому, роится в нашей голове. Не такое безмолвие предполагается при ученичестве. Настоящее безмолвие, к которому мы должны стремиться как к исходной точке, это полный покой ума, сердца и воли, полный покой всего, что есть в нас, включая и тело наше, чтобы мы могли в полноте воспринимать услышанное слово, быть - все внимание и одновременно в полном покое. Безмолвие, о котором я говорю, это безмолвие часового на посту в минуту опасности; он весь - внимание, замер в напряжении, чутко прислушивается к каждому шороху, каждому движению. Чуткое безмолвие - вот что прежде всего необходимо при ученичестве, а оно не дается без усилий. Оно требует от нас воспитания внимания, воспитания тела, воспитания ума и чувств, чтобы мы владели ими полностью и совершенно.
Цель этого безмолвия - уловить то, что нам будет предложено: слово, которое прозвучит в тишине. И мы должны быть готовы услышать это слово, каково бы оно ни было. Это требует нравственной и интеллектуальной цельности, потому что часто мы слушаем в надежде услышать то, что нам хочется, и готовы, услышав не те слова, которых мы ожидали, в любой момент либо выключить ум или внимание, чтобы не слышать; либо пустить в ход нашу злосчастную способность ложно понимать и ложно истолковывать, вернее, понимать по-своему то, что говорится по-Божьи. Здесь опять-таки очень важно воспитание нравственной и интеллектуальной цельности. Приобретя ее, мы, слушая, услышим; мы можем слышать смутно или ясно, мы можем услышать все, что нам необходимо знать, или, на первых порах, лишь самое основное, что позволит нам лучше направлять внимание, узнать больше о безмолвии и слушании. Но чтобы слышать, мы должны быть готовы принять любое обращенное к нам слово; чтобы понимать, мы должны быть готовы сделать все, что ни повелит Бог.
Это приводит нас к следующей ступени в процессе обучения духовной дисциплине. Если мы будем лишь с интересом слушать, но не исполнять то, что нам говорится, очень скоро мы перестанем что-либо слышать. Бог не обращается к нашему уму и сердцу, если не встречает с нашей стороны преданности и послушания. Бог говорит раз, говорит и два, как сказано в Ветхом Завете, а потом, по слову одного современного писателя, с грустью отходит, пока мы не взалчем Его, не взалчем истины, взалчем достаточно, чтобы принять всякое слово, которое есть Хлеб Жизни. На пути духовной дисциплины исключительно важное значение имеет решимость исполнить.
Когда Господь говорил с учениками и с окружавшими Его людьми, Он не излагал какое-то общее учение, которое обязательно воспринималось всеми в его полноте. Часть Его учения была обращена ко всем, но некоторые слова Христа, переданные в Евангелии, предназначались конкретному человеку в конкретных обстоятельствах. Этот человек должен был принять их как слово Божие, потому что они были сказаны лично ему. Другие люди в толпе могли и не найти в них ответа на свой вопрос. Чтобы стать исполнителями воли Божией, мы должны, читая Евангелие, быть особенно внимательными к тем местам, которые в первую очередь обращены к нам лично. В Евангелии есть места, которые мы понимаем разумом; есть места, которых мы не понимаем. Есть места, против которых мы восстаем; есть места, от которых, по словам апостола Луки, сердца наши горят в нас. Вот эти слова, эти места, образы и заповеди обращены непосредственно к нам. Можно считать, что в данном случае Господь и мы думаем одинаково и понимаем друг друга. Эти слова Христа говорят нам о том, что мы уже знаем по собственному опыту, и они-то и есть абсолютные заповеди. Этих слов мы никогда не должны забывать. Мы должны непрерывно применять эти слова в нашей жизни. Если мы этого не делаем, мы разрываем взаимные отношения со Христом, отворачиваемся от Него, отвергаем бремя и иго Его ученичества.
Делание, исполнение воли Божией - это дисциплина в высшем смысле слова. Это также и пробный камень нашей преданности, нашей верности Христу. Только путем тщательного делания на каждом шагу, изо всех сил, как можно совершеннее, со всей нравственной цельностью, призвав на помощь ум, воображение, волю, способности, опыт, мы можем постепенно научиться быть твердо и действительно послушными Господу и Богу. Иначе наше ученичество - иллюзия; а вся дисциплина жизни, когда она превращается в свод самовольно установленных правил, которыми мы услаждаемся, благодаря которым становимся гордыми и самодовольными, - бесполезна, потому что существеннейшим моментом ученичества является способность в этом процессе безмолвного слушания отказаться от своего "я", позволить Христу стать нашим умом, нашей волей и нашим сердцем. Пока мы не отвергнем себя и не воспримем Его жизнь вместо собственной, пока мы не стремимся к тому, что апостол Павел определяет словами: не я живу, но живет во мне Христос, - мы никогда не научимся дисциплине и не станем учениками.
Это усилие, которое позволяет нам преодолеть собственное "я", убить в себе ветхого Адама, чтобы дать жизнь Новому Адаму, совершается не только действиями, исполнением евангельских заповедей. Один из писателей ранней Церкви, Марк Подвижник говорит, что никто не может считать, что действительно исполнил волю Божию, если он эту волю не исполнил прежде в сердце - потому что измениться должно сердце человеческое, внутренний человек. Мы призваны не подражать Христу внешне. Мы призваны внутренне стать тем, что Он есть, приобщиться Ему жизнью, жить общей с Ним жизнью в мистическом теле, каковым является Его Церковь. Поэтому мы должны победить ветхого Адама в мыслях, в сердце и в воле. В воле мы побеждаем ветхого Адама, поступая в соответствии с требованиями Евангелия; но борьба в нашем уме и в сердце гораздо глубже и труднее. Мы должны достичь такого изменения своего ума и сердца, чтобы у нас был ум Христов, путем размышления над Евангелием должны стараться всей цельностью ума постичь, что говорит Господь - в полноте истины, а не то лишь, что мы хотели бы от Него услышать; должны путем стремления к нравственной цельности увидеть, чего эти слова Божий судят нас и ведут к большей мере истины.
Это относится и к выбору молитвенных слов. Мы часто задаемся вопросом: зачем молиться словами, отчеканенными другими людьми? Разве мои собственные слова не выражают в точности то, что у меня на сердце и на уме?.. Этого недостаточно. Ведь мы стремимся не просто к лирическое выражению того, что мы есть, что узнали, чего желаем. Подобно тому, как мы учимся у великих музыкантов и художников пониманию музыкальной и художественной красоты, точно так же мы учимся у наставников духовной жизни, которые достигли того, к чему мы стремимся, которые действительно стали живыми и подлинными членами Тела Христова; у них мы должны учиться, как правильно молиться, как найти тот настрой, то состояние ума, воли и сердца, что сделает нас христианами. Это опять-таки акт отречения от себя: позволить чему-то более великому, более истинному, чем наше "я", вселиться в нас, формировать, вдохновлять и направлять нас.
Вот основные элементы духовной дисциплины. Это дорога, пуп", на котором мы открываем себя Христу, Божией благодати. В этом вся дисциплина, все, что мы можем сделать. А Бог в ответ на этот наш подвиг дарует нам Свою благодать и доведет нас к полноте, исполнению. Мы склонны думать, что нашей целью является возвышенная, глубокая мистическая жизнь. Но не к этому нам следует стремиться. Мистическая жизнь - это дар Божий; сама по себе она - не наше достижение, еще менее она является выражением нашей преданности Богу. Мы должны стремиться в ответ на Божию любовь, явленную во Христе, стать истинными учениками, посвятив себя в жертву Богу; с нашей стороны именно подвиг наиболее полно выразит нашу лояльность, верность и любовь. Это мы должны принести Богу, а Он, как обещал, исполнит остальное: Сын Мой, отдай сердце твое Мне; Я исполню все остальное...
Теперь мы готовы к пути; готовы продумывать уже пройденную его часть, уже накопленный опыт и то, что нам еще предстоит. Жизнь каждого из нас должна в некотором смысле уподобиться поиску Грааля. Примем для этого всеоружие Божие, дабы мы могли противостать в день злый и, все преодолев, устоять. Итак, станем, перепоясав чресла наши истиною и облекшись в броню праведности, и обув ноги в готовность благовествовать мир; а паче всего возьмем щит веры... и шлем спасения, и меч духовный, который есть Слово Божие (см. Еф.6, 13-17).
Мы последуем тропой, проторенной веками христианских паломничеств; вехами на пути наших размышлений послужат отрывки Евангелия. К концу нашего путешествия мы должны стать способными настолько забыть себя, что мы сможем обрести превосходящее нас видение; оно-то и есть путь к полному доверию, которое единственно и может подвести нас к истинному обращению, повороту к Богу, к началу новых личных взаимоотношений с Ним, к возвращению домой.

katexizator @ 2008-11-12T15:28:00

2008-11-12T12:39:56Z

Про политику ведения журнала.

Полагаю, ее нужно несколько изменить :-) Потому что получается редко и бессистемно. Сюда будут помещаться так же проповеди и наиболее интересные и подходящие по теме статьи из периодики, а также творения святых отцов Церкви катехизической направленности.

Митрополит Антоний Сурожский

Притча о богаче и Лазаре
----

Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Хочу обратить ваше внимание на последние слова сегодняшнего Евангелия:
Если Моисея и пророков не послушают, то и явление из мертвых
воскресшего Лазаря их не спасет Здесь как бы упоминается заранее о
том, что будет, когда Сам Спаситель Христос, распятый на кресте,
восстанет из мертвых: те, кто уже Его знал, уже познал Его внутренним
опытом своим Богом и наставником, те ожили Его воскресением, вступили
в жизнь вечную вместе с Ним. Но те, кто до Его распятия и во время Его
крестной смерти не узнал в Нем Того, о Котором говорили пророки,
Которым преисполнено всё Священное Писание - те и когда Он восстал, не
поверили Его воскресению.

Так бывает и с нами. Мы часто просим чуда, такого чуда, которое
выходило бы вон из ряда всех событий жизни, такого чуда, которое
заставило бы нас даже против нашей воли поверить Богу. И это чудо или
нам не дается или, когда случается, нашей души не колеблет. Чудо нас
потрясает на одно мгновение, но жизни нашей не меняет; чудо нас
потрясает, а потом начинается в нас сомнение: было ли оно на самом
деле? Услышал ли я внутри себя голос Божий, звучавший как бы извне,
видел ли я на самом деле то, что мне привиделось? Случилось ли то, что
в тот момент мне показалось достоверным доказательством и
существования Бога и Его любви, Его милости к нам?.. Начинаются
сомнения - потому что чудо всегда явление внешнее. Но тогда - что
сказать о Моисее, о пророках, о всем Священном Писании, о Евангелии и
Посланиях? Они до нас доходят по-иному; они не говорят нам в основе
своей о чудесах, которые они описывают; они говорят нам об ожидаемом
Мессии в Ветхом Завете и о Мессии пришедшем, о Спасителе Христе, о
Сыне Божием: они нам говорят, и мы должны слушать. И если то, что они
нам повествуют, не доходит до нашего сердца, не озаряет наш ум, не
имеет в себе той достоверности, после которой мы уверены в том, что
каждое это слово было истина, потому что оно отозвалось в нас, в уме,
в сердце, в воле нашей, во всем нашем телесном существе новой жизнью -
если это не так, то эти слова напрасны.

Но если так, то они имеют силу большую, чем встреча лицом к лицу с
чудом, даже с чудом, которое нас касается непосредственно: с
исцелением нашей болезни, спасением от несчастья Слова Священного
Писания только тогда делаются действенными, когда доходят до нас и
когда мы можем на них ответить: Аминь! Да, Господи - это правда! Да,
Господи - это истина! Да, Господи - это красота, это жизнь, это
радость, это свет, который всё делает новым

Вот почему сегодняшнее Евангелие нас предупреждает косвенно о том, что
не надо нам искать чуда извне - оно нас ни в чем не убедит, если с
нами не случится то чудо обновления, которое совершается через
глубокое восприятие Божиего слова во Священном Писании, слова, на
которое мы отвечаем, как я только что сказал: Аминь! Это правда! Это
истина, это красота, это радость, это новая жизнь! Аминь.

katexizator @ 2008-09-17T15:50:00

2008-09-17T11:54:50Z

Материал из журнала "Нескучный Сад" № 4(33): http://www.nsad.ru/index.php?issue=47§ion=10021&article=961

«Откуда в Церкви грешники?

Всем известно выражение «Святая Церковь». Откуда же там берутся грешники? Интересно, что упреки в недостатке святости Церкви и ее отдельных членов нередко можно услышать со стороны людей невоцерковленных, но ищущих, присматривающих подходящую для себя хорошую Церковь.
Действительно, могут ли в Святой Церкви быть недостатки?

Протоиерей Алексий ПОТОКИН, помощник настоятеля храма иконы Божией Матери «Живоносный Источник» в Царицыне.

«Чтобы научиться принимать Божию милость, нужно время»

-- Люди ожидают идеала в Церкви по двум причинам. Во-первых, людям свойственно (и это хорошо) искать святость. Не просто доброго человека, а именно совершенство, про которое говорит Христос. Поэтому от всего Божьего люди ждут совершенства, которое заложено в каждом из нас как образ и подобие Бога. Мы сравниваем заложенный в нас образ Божий с тем, что происходит в нашей душе, видим несовпадение, осознаем свою неполноту. И, чтобы исцелиться, приходим в Церковь.

А вторая причина поиска идеала в Церкви -- плод нашего лицемерия и лукавства. Человек забыл, что сам давно предал свое совершенство, стал горд, эгоистичен. Убийцей стал! Мы понимаем убийство только как лишение жизни другого человека или себя (самоубийство -- тоже убийство). Но с позиции Божьего совершенства убийство -- гораздо более широкое понятие. Ты не помог человеку, умыл руки -- убийство. Невнимание, равнодушие, обиды, раздражение… Человек искони убийца, и отец наш диавол. Мы привыкли все время убивать себя и других, не умеем жить иначе, так возлюбили эту подлую и хитрую жизнь. Поэтому и в себе, и в других не видим проявлений Бога, а значит, нам все можно, и мы можем жить, как жили раньше. То есть уходим от главной Истины, Которая свидетельствовала: «…Не здоровые имеют нужду во враче, но больные; Пойдите, научитесь, что значит: “милости хочу, а не жертвы”? ибо Я пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию» (Мф. 9, 12-13).

Но никому не хочется быть грешником. И мы не только сами не идем к покаянию, но и придумываем разные поводы для недовольства, когда к нему идут другие. Храм часто называют врачебницей. Представьте, я приду в больницу, увижу там здоровых людей и скажу: «Прекрасная больница!» Меня назовут сумасшедшим. Некоторые хронические болезни вылечить невозможно, но можно смягчить. Снять боль, утешить человека, продлить ему жизнь на день-час-минуту -- много это или мало? Очень много. Почему же мы возмущаемся, когда видим в храме людей, всю жизнь убивавших, лгавших и притворявшихся при этом добрыми? Посмотрите на наши духовные болезни открытыми глазами! Для меня как раз удивительно, что к убийцам и подлецам пришел Бог, не отверг их, а даровал спасение. Бог любит нас грешными и грешников зовет к святости. Вот подлинное чудо! Но мы ничего не умеем и пользуемся Божией милостью как возможностью повторять старые грехи. Чтобы научиться принимать эту милость, нужно время. Если у нас перелом, мы не требуем от врача, чтобы он мгновенно срастил нам кость. Тем более не можем мы требовать от Бога мгновенного исцеления нашей души. Церковные таинства -- необходимые средства исцеления, но они не действуют магически, нам надо активизировать свою волю, остатки добродетелей. А мы часто хотим, чтобы Бог не просто помогал нам, но жил за нас. То я жил без Бога, рассчитывая только на себя, теперь хочу, чтобы Бог сделал меня счастливым без моего участия. Если человек не поймет, что должен сам потрудиться, он уйдет из Церкви. Надо в себе найти остатки святости. Если я чувствую, что чужд Богу, то я в других тоже не увижу святости. Если я пришел к Господу исцелиться, мне никто не помешает, никакие больные рядом со мной. Если же я пришел утвердиться в своей праведности, меня все смутит.

И священник помогает не потому, что он хороший, а потому, что ему в таинстве рукоположения дана благодать совершать остальные церковные таинства, в которых Святым Духом исцеляется человеческая душа. За свои грехи священник, как и любой христианин, ответит перед Богом, но совершаемые им таинства действительны. И если рядом есть хотя бы один священник, это для нас великое благо независимо от его личных качеств -- мы можем причаститься Тела и Крови Христовых, Христос отпустит нам грехи, в которых мы не умеем исповедоваться до конца. Церковь всегда была, есть и будет свята. Христа осуждали за то, что Он ел и пил с грешниками, и это «дало право» лукавому народу сначала не слушать Христа, а потом и распять Его (не грешники распинали Спасителя, а молитвенники, постники, хранители предания). Изменилась форма, но суть претензии к Церкви та же: Господи, Ты что, не знаешь, с кем ешь и пьешь? А то, что в человеке уже совершилась перемена, не видят. Порой кажется, что человек, придя в Церковь, стал еще хуже, чем был. Это поверхностное впечатление. Он не хочет жить по-старому, а по-новому не умеет, вот все и валится из рук. А на самом деле душа уже облагорожена. Но увидеть это можно только верой, любовью.

Если я увидел свои грехи, у меня два пути: либо в петлю, как Иуда, либо почувствовать милость, пережить, что Бог меня прощает. Я Ему не сделал ничего хорошего, только зло, а Он готов меня поднять, поддержать! Если я увидел свои грехи и живу, значит, я познал Бога, Который меня помиловал. Чего и другим желаю. И если я помилованный, то меня не смущает, что в храме грешники. Разве не хочу я им милости?

Церковь -- это люди. Пусть каждый заглянет глубже в себя -- что есть в нем, то есть и в Церкви. Вопрос только в том, хочет ли человек это изжить в себе? Для меня как для священника преображение человека -- факт, совершающийся повседневно. Только это процесс сокровенный. И тот, кто смотрит поверхностно, не видит, что происходит внутри у другого, не верит в его искренность, подлинность. Вот это неверие есть мерзость.

Расколы и ереси начинаются в человеке. Первым раскольником и еретиком был, на мой взгляд, Адам. Любая гордая мысль -- уже раскол. А сколько расколов внутри каждого из нас! Рассеянность, смущение, раздвоение, конфликт души и тела, ума и чрева... И только во Христе мы можем вновь стать целостными, едиными. Если я хочу этого единства, оно мне будет дано. И меня на благо вдохновляет не человек, который умножает грех, но человек, который нашел иную радость, чем грех, и пытается освободиться от его рабства.

Записал Леонид ВИНОГРАДОВ»

Немного об обрядах.

2008-09-13T09:06:32Z

Человек, как известно, состоит из души и тела. Именно поэтому Богом установлено так, что все важные для человеческой жизни действия также имеют материальное выражение – будь то в быту, в общественной жизни или в Церкви.
Православием человек рассматривается как целостное единство души и тела, поэтому Богослужение, в котором принимаем участие мы, люди, тоже должно включать в себя целиком наши тела вместе с нашими душами, и все священнодействия в Церкви, все духовные события – имеют свое материальное выражение. В большинстве таинств Церковь берет материальные вещи – воду, хлеб, вино, масло – и делает их носителями Духа Божия.
Издревле Церковь не делала различия в своих священнодействиях, не делила их на Таинства и обряды, да и сейчас нет резкой границы. Откуда и как появилось разделение – скажу позже, а сейчас о том, для чего же есть всеми принятые и неизменные чинопоследования совершения этих действий.
Нужны они для единства Церкви и свободы молитвы. Да, именно для свободы. Ведь Церковное богослужение – дело одновременно общественное и личное, молитва – и единая, и индивидуальная. Обряд – это форма, создающая стройность и единство Богослужения во времени и в пространстве – и она же нужна для того, чтобы люди во время богослужения не зависели от молитвенного настроя священнослужителя и от его ораторских талантов, от его импровизаций. Богослужение церковное уникально, оно охватывает весь спектр человеческих чувств, и каждый участник его найдет в нем слова именно о себе, именно для себя. Церковная молитва охватывает каждого пришедшего – и не пришедшего – на богослужение. Форма не меняется, позволяя быть полностью свободными от выбора формы и сосредоточиться на содержании.
Поскольку обряд, чин совершения богослужения – именно форма, то без содержания, без наполнения сознательной и внимательной молитвой он – ничто, совокупность звуков и телодвижений, или – если сравнивать с человеком – как тело без души.
Бог никогда не действует «автоматически». Его невозможно принудить, и совершение священнодействия не есть автоматическое получение желаемого результата, как вежливо произнесенная просьба не есть сама по себе ответное согласие. Ответа надо ожидать от другой стороны – даже если уверен в нем заранее. Глубоко заблуждаются те, кто думает, что совершение обряда само по себе имеет какую-то чуть ли не магическую силу. Без наполнения искренней молитвой и без обращения человека к Богу лицом – волей, сердцем, вниманием – никакой обряд не стоит потраченного на него времени; а будучи воспринимаем как некое магическое автоматическое действие – является и тяжелым грехом, кощунством, и Церковь серьезно предупреждает об этом.

Подробнее об этом:
Еп. Каллист (Уэр). Православная Церковь. М., 2001
Игум. Петр (Мещеринов). Беседы о вере и Церкви. М., 2004
Прот. Александр Шмеман. Введение в литургическое богословие. М., 1996

Исповедь.

2008-08-10T11:42:19Z

Как средство борьбы с этими самыми внутренними паразитами, с грехом, Господь дал исповедь.Таинство исповеди или таинство покаяния — это таинство, в котором верующий исповедует свои грехи Богу в присутствии священника и получает через священника прощение своих грехов от самого Господа Иисуса Христа. Спаситель Иисус Христос дал своим ученикам (Св. Апостолам, а через них и священникам) власть отпускать грехи: «Примите Духа Святаго. Кому простите грехи, тому простятся; на ком оставите, на том останутся» (Ин.20:22-23). Об этом же писали Апостолы: "Если говорим, что не имеем греха, — обманываем самих себя, и истины нет в нас. Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды." (1-е Иоанна 1:8,9)

"Покаяние рождается от любви к Богу: это предстояние перед Кем-то, а не размышление о чём-то. Это обращение к Личности, а не безличная оценка случившегося. Сын в притче о блудном сыне не просто рассказывает о своих грехах – он кается. Здесь любовь к отцу, а не просто ненависть к себе и своим делам. В церковном языке покаяние – это антоним отчаяния. К Богу нельзя идти с чувством «вот я покаюсь и всё будет хорошо». Покаяние связано с ожиданием исцеляющей помощи извне, от любящей благодати Божией." диакон А. Кураев
"Всякая исповедь должна стать, с одной стороны, оглядкой на прошлое, и с другой стороны, программой на будущий подвиг, на борьбу, на победу над собой во имя Божие и во имя ближнего. Исповедь – это примирение. Мы говорим: "Господи, я пришёл открыться перед Тобой, сказать Тебе о всём тёмном, нечистом, мрачном, порочном, что во мне есть; и я Тебя прошу меня исцелить". Величина греха измеряется не какими-то объективными мерками, а той любовью, которая у нас есть или которой нет." митрополит Антоний (Сурожский)

Исповедь - момент встречи человека с Богом, а священник, как он сам говорит людям перед исповедью, является лишь свидетелем.
Значение исповедания, называния вслух своих грехов перед свидетелем Божиим, священником - в ответственном осознании своего греха, назывании его по имени - и в том, чтобы отделить этот грех от себя, с одной стороны - признать его в себе, с другой - осознать его себе чужим, чем-то противоестественным в себе, как паразиты. И перестать быть с этим грехом один на один. Конечно, Господь всегда рядом и все видит - но одного "раскаяния в душе" недостаточно. Бог сотворил человека состоящим из души и тела, человек существо не только духовное, но и материальное, и все Таинства поэтому имеют эту же двусоставность, как и все значимое в жизни человека. Ведь христианин - член Церкви, член Тела, все, что происходит с ним - тоже часть жизни Церкви, этого Бого-человеческого единого организма, как пишет об этом апостол Павел: "Посему, страдает ли один член, страдают с ним все члены; славится ли один член, с ним радуются все члены. И вы — тело Христово, а порознь — члены."(1-е Коринфянам 12:26,27) Поэтому надо не только подумать, что грешен, не только раскаяться (то есть - возненавидеть этот грех), а - придти и сказать. Как к врачу (о чем, кстати, и предупреждает священник согласно чину Исповеди).
"Тут сразу можно дать ответ на часто задаваемый вопрос: зачем нужно идти к священнику и говорить о грехах, недостаточно разве покаяться внутри, перед Богом? Мы видим, что нет, недостаточно. Господь дал власть прощения грехов не мысленному исповеданию человека самого по себе, а особо уполномоченным на это людям — Апостолам и их преемникам, т. е. епископам и пресвитерам; а для того чтобы они, собственно говоря, узнали те грехи, которые они от имени Господа имеют власть прощать, им нужно их сообщить, сказать, назвать эти грехи, т. е. исповедать их и засвидетельствовать перед священнослужителем свое раскаяние в грехах. Как мы уже говорили, любое Таинство, помимо прочего, созидает Церковь. Это касается и Таинства Покаяния. Грех разлучает человека с Богом и Его Церковью; в Таинстве Покаяния происходит прощение грехов и воссоединение человека с Церковью. Поэтому только в церковном акте, а не внутренне-индивидуально совершается избавление человека от греха, в котором он кается. Вне Церкви, к сожалению, даже если человек и жалеет, сокрушается о своих дурных делах, — разрешения от них ему взять неоткуда." Игумен Петр (Мещеринов): http://azbyka.ru/tserkov/o_tserkvi/igumen_Petr_Besedy_o_vere_10-all.shtml

Грех отторгает человека от Бога, от Церкви, и исповедь - это мольба о восстановлении общения. Любовь Божия превосходит все - если человек осознает свой грех, кается, исповедует его и получает отпущение в Церкви - то мало того, что восстанавливается общение между Богом и человеком,душа исцеляется и получает благодатные силы для борьбы с грехом - но и сам грех исчезает из бытия.

Об Исповеди подробнее:
игумен Илларион (Алфеев): http://azbyka.ru/tserkov/duhovnaya_zhizn/alfeev_vy_svet_mira_03-all.shtml
митрополит Сурожский Антоний: http://azbyka.ru/tserkov/duhovnaya_zhizn/sem_tserkovnyh_tainstv/pokayanie/5g7_2_7-all.shtml

katexizator @ 2008-07-08T04:59:00

2008-07-08T01:01:07Z

Теперь о самом слове "покаяние" и о его сути.

Вот эта самая болезнь души, греховность, лечится – в содействии, взаимодействии Бога и человека. Православная церковь издревле учит и настаивает, что для такого исцеления необходимо взаимодействие, свободное со-действие, можно сказать – партнерство двух воль: Божией и человеческой. О воле Божией пока просто скажем, что она всегда есть на это, всегда направлена на это: «Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему...», (подробнее об этом потом) дело за волей человека. И вот как раз процесс волевого изменения себя с помощью Божией – и есть покаяние.

Как любое лечение, это всегда труд двоих – любой врач скажет, что больной выкарабкается только если будет иметь волю, направленную на это, если он будет помогать врачу помогать ему, можно так сказать. Вот и здесь то же самое. Очень важно отметить, что «покаяние» - не вполне точный перевод греческого слова metanoya, что обозначает «перемена ума», более точным по смыслу было бы слово «преображение», наверное… Перемена ума – это по существу своему то же, что происходит с разумом младенца в процессе развития – он становится более совершенным. Так и здесь – христианин учится у Христа, учится настоящей жизни, Божиему закону, Христову взгляду… учится Истине и учится тому, чтобы самому быть истинным – и в смысле «настоящим собой», каким он задуман в вечности, без всего того, что недостойно человека, как Божьего чада и брата Христова – и в смысле «принадлежащим Истине», как воин принадлежит своему вождю. Очень часто законы Божии и обычные для этого мира процессы и способы действия расходятся, и вот Покаяние – это процесс, на всю жизнь, раскрытия в себе изначального, истинного Закона и устройства, зачастую вопреки привычным и уже совсем обыденным «законам». (Божий Закон мы узнаем из заповедей, но не только – люди с чистым сердцем, друзья Божии, умеют распознать суть вещей и событий и расслышать голос Господа даже в самом малом и далеком. Поэтому часто к святым идут как к прозорливцам…)

Начинается покаяние с раскаяния, конечно, но им не ограничивается. Это начало, так же как начало лечения – осознать себя больным, не в порядке. Причем не всякое осознание своих грехов – это раскаяние. Бывает просто унылое самоедство, которое само по себе есть грех и к радостному, счастливому труду покаяния не имеет отношения – т.к. и не радостное, и не труд (а как раз наоборот, самое простое). Реальность духовная такова, что раскаяние, увидение своих грехов есть Покаяние, изменение только тогда, когда оно неотделимо от радости о Господе, отталкивание от их тьмы в сторону света – а не наоборот, притягивание к ним с кропотливым и мазохистским копошением в них. Осознать, отвергнуть всем сердцем и отбросить от себя – вот это «механизм» раскаяния, первого шага труда по изменению себя…
Покаяние – величайший труд, но и бесконечно радостный – потому что его цель сделать, а точнее - восстановить человека подлинным, сильным, свободным, счастливым, в полной мере собой и родным Богу и людям.
Еще одна характерная черта Покаяния и раскаяния, как его первого шага – человеку, видящему бревно в своем глазу, не до щепок в глазах других людей. Он скорбит о своих грехах, радуется Спасителю и не думает о грехах других людей – а видит в них все тот же Образ – Божий.

И конечно, действие равно содействию – то есть Господь со-участвует в этом труде только тогда, когда человек начинает его всем сердцем, искренне и упорно. Покаяние – это изменение, это важно понять – поэтому невозможно покаяться и остаться прежним… Как ни жестко это прозвучит, но – если мы «каемся», даже ходим на исповедь, но в нас ничего не меняется – значит, покаяния просто нет и исповедь в этом случае ничего не означает. Принудить Бога невозможно, Он дал исповедь как дар и содействие, а не как безотказную магическую формулу. Поэтому, конечно, известное высказывание, что «согрешил – потом покаялся и можешь опять грешить» - во-первых, просто чисто терминологически полная нелепица, (все равно что: болеешь – вылечись и можешь продолжать болеть) а во-вторых – невозможная ситуация, т.к. покаяние – и есть освобождение от греха, от самого греха, а не от собственного чувства вины и неудобства перед Богом и людьми за грех. И прощение будет, да, но – оно тоже _сопровождение, следствие_ покаяния, изменения ума.
Необходимая помощь в покаянии - исповедь.

Митрополит Сурожский Антоний. Радость Покаяния. http://www.wco.ru/biblio/books/antons14/main.htm